Тень воина
Шрифт:
Он пустил скакуна с места в карьер, мчась по натоптанному вражеской ратью следу, и буквально через пять минут оказался на краю пологой низины глубиной метров в пять, со всех сторон укрытой от ветров. Там, внизу, вокруг каменного купола колодца, стояло больше трех десятков юрт, блеяли овцы, горели возле длинных яслей крохотные дымные костры. Там, с тревогой поглядывая в сторону, откуда недавно доносились звуки битвы, ходили с мешками и корзинами женщины, беззаботно бегали дети. И еще до того, как поднимающаяся изнутри знакомая
— Батя, батя, ты научишь меня рыбок ловить?
— Конечно, научу, Милена.
— А когда?
— Вот работу обещанную сполню — и научу.
— Батюшка, у тебя завсегда работа!
— Сегодня немного.
— Значит, сегодня научишь? — радостно захлопала в ладоши девочка.
— Не знаю, — вздохнул он. — Как получится.
— Ты же обещал!
— Тут, Милена, не токмо со мной, тут и с рыбками уговариваться надобно.
— А ты уговорись, ты умеешь, я знаю…
— Хорошо, — засмеялся он, — попробую.
— Сегодня?
— Сегодня.
— Ой, какая я счастливая! — запрыгала она. Олег поймал ее, поцеловал в милые глазки, потом вышел через заднюю калитку.
А ведь правда, одну повозку всего смолоть надобно — двенадцать мешков, причем четыре уже под мукой. Он улыбнулся, вспоминая улыбающиеся дочкины глаза. Милена… Ладно, если успеет, можно попробовать.
Жернова под напором стекающего по колесу ручья вращались мерно и неустанно. Середин принес из-под навеса шесть мешков, поставил возле воронки, развязал. До темноты нужно сделать обязательно.
После пятого мешка он вышел на улицу, развернул тряпицу с кусочком убоины и куском хлеба, что жена дала на случай, если проголодается, поел. Возле плотины, раздергивая упавшую в воду хлебную корку, закрутилась сибилья мелочь. Рыбешки вкусные — да только по одной их таскать замучишься. Коли ловить, то косынкой частой надобно, чтобы вытянуть — так всю стаю. Он кинул в воду еще корку, улыбнулся появившейся мысли — ведь и вправду, давненько он рыбы у мельницы не ловил! Вот Милене радость-то будет, коли ей это дело поручить. Будет она добытчица.
Олег повернул голову, убедился, что колесо крутится мерно, ничто ему не мешает, зашел в сарай, сыпанул в ворот жерновов с полмешка гречи, затем торопливо потрусил вверх по тропинке — и вдруг услышал от дома грозные мужские выкрики…
— М-м-м… — простонал Олег, открывая глаза, увидел над собой розовый от отблесков костра войлочный потолок, удерживаемый решеткой из толстых, с большой палец, прутьев, рывком сел.
— Никак ты проснулся, воевода? — буркнул кто-то сбоку. По голосу вроде — Захар.
— Слушай, старшой, — тряхнул его за плечо ведун. — Сколько я в беспамятстве был?
— Дык, не был ты вроде в беспамятстве, — повернулся на спину мужик. — Дурных
— У-у-у… — Олег стиснул ладонями виски, закачался. — А наши как, кто на поле остался?
— Увечных гасильщики подобрали, привезли. Добра собирать не стали, завтра соберем. Княжич уже выведать успел, где стада половецкие, завтра своих пошлет, дабы пригнали да пастухов порубили. То ты приказал — дабы ни единого семени на развод в кочевье не осталось. Да ты спи! Тут добычу собирать дня два потребно, спешить ни к чему.
— Хана нашли?
— Сказывали, увечен изрядно, но дышит. Ратники твой наказ припомнили, гасить не стали. Повязали да завернули в попоны и халаты порченые, дабы не замерз.
— Побитых наших много?
— Изрядно, — вздохнул Захар. — Насмерть, почитай, десятка три, да увечных еще полста. Кто оклемается, а кто, может статься, и нет. Но суравских за Калинов мост мало ушло, за то тебе поклон от нас. Токмо те, кто с Княжичем в погоню помчался. Малюта да Путята не утерпели. Путята, правда, дышит еще, но плох.
— А Одинец?
— Рука у него левая порублена до кости и сломана, да пол-уха нет, и ноги отдавило, пока лежал. Но не сломаны вроде. Может статься, поутру сам ходить сможет.
— Хоть это нормально… — облегченно откинулся обратно на кошму Олег. Снова закрыть глаза он, стараниями мельника, побаивался. Но хоть за всё остальное можно было не бояться, за время его беспамятства ничего страшного не случилось — и то ладно. У дальней стены юрты послышался какой-то шум, женский вскрик, рычание, потом недовольный мужской голос:
— Пошла вон, карга старая! — Опять шум, тихий плач:
— А ты знаешь, что она мне делала? Знаешь, как детей собакам кормила?
— Пошла вон, сказал!
Олег вздохнул, поднялся, пошел на звук.
Ругался один из кшеньских воинов, в одной рубахе дремавший среди разбросанных шкур. К нему испуганно жалась и вовсе голая девка, половчанка — своих девиц никто в поход, естественно, не брал. Рядом, сжимая в руках тонкую спицу, сидела старуха и смотрела на девку с ничем не прикрытой злобой.
— Пошла отсюда, говорю! — опять прикрикнул ратник. — Дай поспать спокойно.
— Что тут такое? — негромко поинтересовался Середин.
— Да бабка, невольница бывшая, пристает, — зевнул охотник. — Девку мою попортить хочет.