Тень воина
Шрифт:
"Попадись ты мне только, - с замиранием сердца подумал Гаврила, дыханием согревая волшебный кулак.
– Скажу спасибо…" В сладких предвкушениях Гаврила перелез через гряду камней, и вновь перед ним оказалось снежное поле с наклоном уходящее вниз, а вдалеке, в самом конце белое искристое полотно снега и льда пересекало коричнево-зеленая полоса, скорее всего камни и кусты, обозначавшие границу зимы и лета. Уже наметанным глазом Гаврила увидел путь, что безопасно уводил его в сторону, через камни и ледяные завалы. Безопасной дорогой, дорогой в холоде и ветре…
Он
Только где ж его взять, такое колдовство?
В его кулаке сейчас была скорее, чужая смерть, чем собственные удобства. Что делать - не судьба, видно…
Просто так, без умысла, от лихости, он ударил по кулаку, целя в снег перед собой, и тот послушно вспух привычным уже холодным дымом.
Зря он на Судьбу сетовал!
Она словно подслушала его, и сделала шаг навстречу, протянула руку…
Снег впереди него дрогнул и рывком сдвинулся вниз.
Масленников понял, что сейчас случится, прыгнул за камни, но обошлось… То есть это он подумал, что обошлось, а на самом деле снег дрогнул не только впереди, но и позади него. Он рванулся из-под ног, словно прижженный шальным угольком конь…
Видал он уже черепах, перевернутых на спину, и сейчас они и припомнились, ибо ничего другого в голове не осталось. Уже через мгновение герой лежал на щите и скользил на нем по снежному насту вниз, вниз, вниз, то ли к смерти в очередной раз, то ли к славе…
Щит швыряло то в одну то в другую сторону, а он, словно та самая черепаха, болтался на нем, задевая ногами снег. Страх пробил его, словно крепкая палка - тонкий ледок.
Страшна была не смерть. Страшна была неожиданность.
Он зарычал, застигнутый страхом, попытался встать, но движение опять опрокинуло его.
С каждым мгновением он летел вниз все стремительнее.
Спуск, казавшийся таким ровным и мягким, словно кошка когти из мягкой лапы выпустил камни и заледенелые до каменной прочности сугробы, да вдобавок далеко впереди нарисовались стоявшие частоколом большие камни, за которыми, правда, уже видна была зелень деревьев. Он тут же представил, как он с разгона втемяшивается в такой валун головой, мордой, телом и проорал всему миру, всем Богам и надвигающимся камням:
– Было у отца три сына… Младший был дурак!
Он попытался ногой придержать неодолимое движение вниз, но щит от этого только закрутило так, что и дурак бы сообразил, что если не остановиться, то он свою многоумную голову расшибет еще раньше, чем доберется до увиденных внизу камней.
У щита же не было, похоже, ни головы, ни страха, а может быть колдовской причиндал за свою, несомненно, долгую жизнь повидал и не такое, и оттого ничего не боялся, а летел прямо, как ворона летает, не думая о седоке. Он подпрыгивал на мелких снежных кочках и разбивал те, что побольше, выворачивал пласты снега, засыпая им окрестные камни.
Все
Страх неминуемой смерти закрутил Гаврилу, но у него хватило сил собраться.
В последний момент, когда снежная стена надвинулась на него, он вскинул кулак, и ударил… Стена вмялась, и осыпалась снежным вихрем. Каким-то чудом он услышал шорох трущихся друг о друга льдинок. Щит с седоком влетел в молочно-белое марево, и Гаврила, боясь неизвестности (кто знает, что там за ним - снег, камень, лед?) ударил еще дважды.
После второго удара впереди с грохотом осыпалось что-то, и блеснул солнечный свет, ярко-желтый на голубом.
У него хватило любопытства оглянуться. В искристо-белой снежной стене его волшебство пробило дыру, сквозь которую виден был освещенный солнцем коричневый край скалы, мелкими зубцами впившийся в бело-голубое небо… Сверху, со снежного навершья сеялся сухой мелкий снег.
Вот это рука! Вот это колдовство! Смотреть бы и смотреть на такое, но тут щит повело в сторону и пришлось отвлечься.
И вовремя! Впереди уже перебегал дорогу еще один огромный сугроб!
Уже не раздумывая, он вскинул кулак и ударил в вершину.
Самый кончик сугроба пыхнул уже знакомым холодным паром и, искрясь на солнце, куски плотного снега и льда взлетели в воздух. Щит все еще несло в них, и Гаврила сообразил, что единственное спасение - новая дыра, вроде той, сквозь которую он только что пролетел. Он представил наезжающую на него ледяную гору как человека и опустил кулак ниже, целя в грудь.
На его глазах высоченная, в пять человеческих ростов снежная горка, пошла трещинами и мгновением спустя с нее кусками полетел снег, открывая прокаленный холодом камень.
Вот тут страх снова взял Гаврилу за сердце. Только что с того?
Он уже не мог ощутить запах простуженным носом, да и что дало бы ему это ощущение? Силу? Не было такой силы, которая смогла бы расколоть такой камень или остановить его бег.
Или была?
Мысль скользнула, хоть и трусливая как лесная мышь, но и спасительная! Трусость иногда приносит пользу даже героям!
Гаврила заорал, чувствуя, что внутри становится жарко, и дернулся в сторону, стараясь увернуться от несущейся навстречу смерти. Несколько мгновений щит, словно не слышал седока, и страх в Гавриле взбурлил, заставляя дергать ногами, пытаясь хоть этим изменить направление движения.
Мелькнула мысль, что это Джян-бен-Джян заклял свой щит, таким заклятьем, чтоб тот наказал вора, раз уж у самого волшебника до этого руки не дошли, и Масленников в отчаянии воткнул в снег руку.
Боль рванулась от пальцев вверх.
Человек закричал, оттого что в живое, теплое тело воткнулись сразу тысячи маленьких ледяных ножей, зато от этого движения щит развернулся и, словно плугом пропахав снежный наст, обошел скалу и боком, явно мстя седоку за обиду, за то, что тот так и не дал ему возможности сразиться с камнем и, без сомнения, победить его, помчался вниз.