Тень Сохатого
Шрифт:
Профессор замолчал и выжидательно посмотрел на Боровского.
— Значит, вы считаете, что со мной все в порядке? — тихо спросил Генрих Игоревич.
Профессор Белкин ободряюще улыбнулся и кивнул:
— По крайней мере, у меня нет оснований считать иначе. Все, что вы мне рассказали, говорит о том, что сами вы — вполне нормальный человек. А что касается остального… — Он пожал тощими, стариковскими плечами. — У меня только одна рекомендация: как можно быстрее сделать операцию. Поверьте мне, операция решит все проблемы.
— И вы гарантируете,
Профессор щипнул пальцами седую бородку.
— Ну стопроцентной гарантии не бывает никогда и ни в чем. Но я бы на вашем месте особо не волновался. Вы знаете, Генрих Игоревич, был у меня один пациент. Вполне приличный и мужественный молодой человек. Так вот, он долго считал себя… э-э… неправильно ориентированным мужчиной. И вот однажды, чтобы проверить это, он сблизился с девушкой. Вроде все было нормально, но его не покидало странное ощущение, что во всем этом… я имею в виду любовный процесс… нет обычного для телесной любви соединения мужского и женского начала. А есть две женщины, отнюдь не лесбиянки, на одну из которых почему-то надето мужское тело. Девушка, с которой он сблизился, тоже заметила это. Она ему так и сказала: «Я чувствую, что ты не мужчина».
— И что потом?
— Он пришел ко мне на прием.
— И как?
— Замечательно! — Профессор добродушно улыбнулся. — Он поверил моим рекомендация, решился, и вскоре все наладилось. Поверьте мне, это единственный способ. Да-да. И, пожалуйста, не смотрите на меня, как на доктора Франкенштейна. На дворе конец двадцатого века, и медицина давно уже научилась претворять в жизнь многие фантастические проекты прошлого.
— Проекты? — Боровский усмехнулся. — Такое ощущение, что я на заводе.
— Что ж, можно сказать и так, — не обиделся профессор. — Есть ведь такая наука — генная инженерия. И этот технический термин в применении к живым существам абсолютно никого не смущает.
И Белкин вновь улыбнулся — добродушно и дружелюбно, как добрый волшебник из старой сказки.
Лицо профессора, которое так выпукло и детально всплыло в памяти Боровского, показалось ему в этот миг противным и фальшивым. Начал накрапывать дождь. Генрих Игоревич, продолжая шагать по тротуару, сунул руки в карманы и ссутулился.
Что ж, по крайней мере, профессор Белкин неплохо соображает в своем дьявольском ремесле. И к его рекомендациям действительно стоит прислушаться. Боровский остановился, несколько секунд стоял совершенно неподвижно, затем сунул руку в карман и достал телефон. Если бы жена узнала, кому он звонил, она бы сильно удивилась.
— Ну что, Геня, давай, что ли, дернем за армию? Все-таки, как ни крути, а она сделала из нас с тобой людей.
— Да уж, — усмехнулся Боровский, вытирая потный лоб краем простыни.
Они чокнулись пивными кружками и сделали по доброму глотку.
— Уф-ф, хорошо! — блаженно произнес Риневич и откинулся на спинку плетеного кресла. — Ты, я смотрю, относишься к моему
— Рябой, — напомнил Боровский.
Риневич усмехнулся и кивнул:
— Точно. Помню, как Розен его метелил. Бросился на плечи и давай башку царапать. Прямо как гарпия! Помнишь?
— Еще бы, — отозвался Боровский. — Такое не забывается.
— Да-а… было времечко.
Риневич отхлебнул холодного пива и принялся разделывать огромного красного рака.
Бизнесмены были уже изрядно под градусом. За годы, прошедшие с армии, о которой Риневич так любил вспоминать, оба друга мало изменились. Риневич остался таким же худым и белобрысым. Вот разве что волосы чуть поредели, да бородку себе отрастил. Что касается Генриха, то лицо его стало еще круглее и приятней, а под носом появились аккуратные темные усики. Его черные волосы уже стали серебриться на висках, но это Боровского нисколько не старило, наоборот, придавало его красивому лицу еще больше изящества и благообразия.
— Да-а… — снова произнес Риневич. — Помню, Геныч, как мы с тобою начинали… Как и все в этой жизни — вместе.
— Вместе, но по-разному, — заметил Боровский. — Мне, в отличие от тебя, пришлось здорово попотеть.
Риневич вяло махнул ладонью.
— Да брось ты прибедняться. В залоговых аукционах ты получил побольше меня.
Боровский покачал головой:
— Ты говорил о самом начале. А начал я с малого, и деньги мне дал совсем не Хозяин. Ты просто получил свой бизнес в подарок.
Риневич, которому эта тема совсем не нравилась, пожал плечами:
— Какая разница, кто как начинал? Главное, что мы преуспели. И до сих пор живы. Как говорится, иных уж нет, а те далече, а мы с тобой — вот, сидим в простынях, как греческие патриции, и пьем себе пиво.
— Римские, — поправил Генрих.
— Что?
Боровский повторил:
— Римские патриции. И сидели они не в простынях, а в тогах.
Риневич кивнул:
— Вот именно. Кстати, экспромт: «О том, что мы сидели в тогах, покажут в пятницу в „Итогах“. — Он улыбнулся своей шутке и спросил Генриха: — Как тебе?
— Здорово, — кивнул Боровский. — Родись ты на десять лет раньше, стал бы поэтом.
Риневич хмыкнул:
— Я и в своей шкуре неплохо себя чувствую.
Он допил пиво, затем протянул руку и достал из холодильника новую бутылку.
— И вообще, Геня, кончай гнать негатив. Я же знаю, ты человек необидчивый. Да и членами меряться нам с тобой не пристало, мы ведь друзья со школы, чего нам делить?
Ответить Боровский не успел. Тихо скрипнула тяжелая дубовая дверь, и в предбанник вошел красный, распаренный, приземистый и толстый человек с растрепанными рыжеватыми волосами и рябоватым лицом.