Тень Сохатого

Незнанский Фридрих Евсеевич

— Ну, как продвигаются дела? — бодро спросил Колесов у Гафурова.

Гафуров улыбнулся так, как только он умел улыбаться — вежливо, уважительно, одновременно с чувством собственного достоинства, но как бы снизу вверх, — и ответил:

— Продвигаются, Вадим Степанович. Могли бы и быстрей продвигаться, если бы не некоторые обстоятельства.

Колесов прищурил левый глаз и посмотрел на Гафурова. «Какого черта он таскает во рту этот „клондайк“? — подумал генпрокурор, глядя на поблескивающий золотой зуб.

— Обстоятельства, значит? И что же это за обстоятельства,

Эдуард Маратович?

Улыбка Гафурова приобрела грустноватый оттенок.

— Видите ли, Вадим Степанович, есть у нас один человек, которого я очень уважаю, но который — по непонятной мне причине — проявляет излишнее рвение там, где ему не следует.

— Интересно. И кто же это?

— Александр Борисович Турецкий.

— Турецкий? — поднял брови Колесов.

Гафуров печально вздохнул:

— Увы. Его почему-то чрезвычайно интересуют дела, которые я веду. Мне даже кажется, что он уделяет им больше времени, чем своим собственным. Но самое неприятное заключается в том, что он… как бы это получше сказать… он словно бы сомневается в моей беспристрастности. Я был бы только рад помощи такого опытного человека, тем более вашего помощника, но… — Гафуров пожал плечами, как бы показывая, что поделать тут уже ничего нельзя, а потому он «умывает руки».

Колесов впервые за этот день нахмурился и задумчиво побарабанил толстыми пальцами по столу.

— Вмешивается, значит… — проговорил он. — И как он это объясняет?

— Видите ли, он почему-то решил, что разбирается во всем этом лучше меня. При том, что он абсолютно не владеет всей полнотой информации. — Гафуров многозначительно посмотрел на генпрокурора. — К тому же, — продолжил он, — Турецкий вбил себе в голову, что все это имеет отношение к делу об убийстве бизнесмена Риневича.

— А почему он так решил? — поинтересовался Колесов.

Гафуров пожал плечами:

— Этого я не могу объяснить. Да и он, по-моему, тоже.

— Гм… — И вновь пальцы генпрокурора отстучали дробь по крышке стола. — А как в остальном?

— В остальном все хорошо, — ответил Гафуров. — Свидетели дают показания. Думаю, мне удастся собрать доказательную базу по всем делам.

— Это хорошо. Но вы там особо не затягивайте. Дела эти — чрезвычайной важности, учитывая обстановку в стране. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Так точно.

— Тогда перейдем к деталям…

Звонок от генпрокурора застал Турецкого врасплох. Он зашивался с бумажными делами и был этим страшно недоволен.

— Такое ощущение, что я не сыщик, а бухгалтер, — ворчал Александр Борисович, подшивая к делу необходимые бумаги и справки. — Надо бы отрядить для этого занятия специального человека, со слоновьей выдержкой и железной задницей.

Услышав звонок телефона, Турецкий невольно вздрогнул и нечаянным движением смел со стола несколько бумаг. Это вывело его из себя.

— Да! — рявкнул Турецкий в трубку.

— Это Колесов, — услышал он в трубке голос генпрокурора.

Турецкий слегка стушевался, но взял себя в руки.

— Да, Вадим Степанович. Я вас слушаю.

— Ну, во-первых, здравствуйте. А во-вторых…

— Здравствуйте! — поспешно поздоровался

Турецкий.

— …А во-вторых, что там у вас происходит?

— В каком смысле? — опешил Александр Борисович.

— Почему тянете с делом Боровского?

— Вадим Степанович, я не…

— Мне нужны четкие объяснения, а не очередные отговорки. Я полагал, что вы быстро соберете доказательную базу, потому и санкционировал передачу дела в ваши руки. Но, похоже, я переоценил ваши силы.

— Вадим Степанович, я работаю, — сухо отозвался Турецкий.

— Мы все работаем, — жестко сказал генпрокурор. — Но одни из нас работают быстро и четко, а другие растягивают элементарное дело в несколько томов и так ничего и не добиваются.

— Вадим Степанович, не мне вам говорить, что иное простое на вид дело оказывается на поверку…

— Это демагогия, — резко оборвал Турецкого генпрокурор.

— Ну почему же демагогия? — спокойно возразил Александр Борисович. — Я бы, конечно, мог взять Боровского за уши и трясти его до тех пор, пока он не расскажет мне, почему он убил Риневича. Но не думаю, что это лучший способ докопаться до истины.

— А я не думаю, что здесь уместна ваша ирония, — еще более холодно произнес Колесов. — Я полагаю, что вы, как мой помощник, прекрасно оцениваете свою роль и важность порученного вам особого дела. И это касается не только темпов расследования. Александр Борисович, я знаю, что вы — человек широких взглядов, но не хочу, чтобы в настоящее время в поле зрения ваших взглядов попадали дела, которые ведут следователи, которым они поручены.

— Вы имеете в виду дела, которые ведет Гафуров? — уточнил Турецкий, моментально сообразивший откуда дует ветер.

— Я имею в виду, что вы как мой, повторяю, помощник должны заниматься только своим делом! — повысил голос генпрокурор. — Или у вас есть на этот счет какие-то сомнения?

— Нет, но…

— Вот и отлично. Тогда заканчивайте поскорее. Я беру дело об убийстве Риневича под особый контроль. О всех результатах будете немедленно докладывать мне. Вы поняли, Турецкий?

— Так точно.

— До свидания.

Генпрокурор отключил связь. Александр Борисович издал звук, похожий одновременно на вздох и на рычание и положил трубку на рычаг. Затем он обвел колючим взглядом стол, заваленный бумагами, и произнес с необычной для него рокочущей злобой в голосе:

— Ч-чертовы бумажки! Гори вы все адским пламенем! Похоже, гроза действительно надвигается.

Однако одного его сердитого взгляда оказалось недостаточно, чтобы «бумажки» воспылали адским огнем. Они по-прежнему лежали на своих местах и ждали, чтобы чья-нибудь заботливая и ответственная рука подшила и подклеила их на нужное место.

Через пару минут Александр Борисович слегка успокоился.

«А собственно, чего ты нервничаешь? — выговаривал он себе. — Что, думал тебя по головке погладят за твои неуемные розыски? Дело-то и в самом деле плевое. Встретились два мужика, и один другого шлепнул. У всех на виду. Бери убийцу за уши и давай ему срок. Чего рассусоливать? А не возьмешь — возьмут за уши тебя самого. Стоп! Кто возьмет?»