Тень Ирода [Идеалисты и реалисты]
Шрифт:
Где-то глухо, гнусливо прокуковала кукушка. Кобчик, маленький хищник ястребиной породы, задорно и звонко кикикает, гоняясь за каркающей вороной.
Золотистая иволга назойливо преследует неповоротливую сороку и сама же свистит и трещит, словно бы ее обижали, а не она.
Звуки жизни так и хлынули отовсюду, точно вырастали из земли, зарождались в воздухе.
— Вот и скиты — тихое пристанище, — сказал старик, отирая потный лоб.
— Слава Богу, пустыня, — отозвался младший его спутник.
— Давно я тут не был, — продолжал старший. — Поди, многое изменилось.
— А
— Собаки не признают, чай, новенькие теперь, а люди, надо полагать так, признают.
— А как-то меня примут?
— Вестимо как: спервоначала с опаской, с искусом, а потом в свой закон введут, — без этого нельзя. Да закон у них русский, старый истовый закон, и живут истово, не то что в проклятом Вавилоне-Питере.
Они вышли, наконец, на поляну. Широкая ровная поляна обнаруживала присутствие прочного и постоянного жилья человеческого. Деревянные избы, большие и малые, обнесенные заборами, и крытые навесы раскинулись по поляне, а некоторые хоронились одним боком в лесу.
Около одного двора звонко залаяла собака.
— А! Увидал пес чужого, — заметил старик, — теперь подымут лай.
И лай действительно поднялся.
В одном окне ближайшей избы показалось человеческое лицо и скрылось тотчас.
Подвигаясь далее, путники увидели, что на завалинке одной избы, стоящей влево от главной тропы, сидит мужик и крестит левой рукой гусят, которые паслись перед ним на зеленой лужайке. Около него стояла желтая собака с острою мордою и острыми ушами и лаяла словно по заказу, не двигаясь с места.
Путники приближались к мужику.
— Господи Исусе Христе сыне Божий, помилуй нас! — сказал нараспев старший путник.
— Аминь, — отвечал мужик, немного подумав.
Путники подошли еще ближе. Собака перестала лаять.
— Януарий Антипыч в ските будет? — спросил старший путник.
— А вы что за люди? — в свою очередь спросил мужик, привстав с завалинки.
Тут только можно было увидеть, что правая рука у него была сухая, сведенная, она изгибалась назад.
— Странники мы, — отвечал старший путник.
— А как вы сюда-то попали? — допрашивал мужик, серые, слюдистые глаза которого с особенным недоверием останавливались на младшем путнике. — Кто вам дорогу указал?
— Господь указал, ему убо все пути ведоми. Мужик видимо начинал подаваться.
— А каким крестом ты крестишься — неистовым? — продолжал он допрашивать.
Старик сложил большой палец с безыменным и мизинцем и перекрестился, сняв свою черную скуфейку.
— Истово — точно, по-нашему, — сказал мужик.
И собака дружелюбно замахала хвостом, точно и она одобряла истовое сложение перстов.
— А сотвори-тко молитву Исусову, — экзаменовал мужик.
Старик сотворил.
— Таперь верю, — обрадовался мужик. — Видишь вот мою правую-то руку?
— Вижу. Что она у тебя, родимый, усохла?
— Усохла, суху руку имам. А ты слушь-ка. Был я это еще махоньким, глупым дитей, неведником. Из Мурома я, значит, муромец, и Ильей зовут. Вот, сказывают, приходят это в избу к нам странники, а в избе только я один, малый ребенок. «Как, говорят, зовут тебя,
— «А выпейка-ка, говорят калики, Илюша, сам ты, да перекрестись как след». — Я перекрестился неистовым крестом, никониянским, щепотью, у меня руку-то и свело... Я так и взревел... «Ну, говорят, Илюша, покарал тебя Бог за твоих родителев, будешь ты теперь весь век сухоручка». — Так и остался я сухоручкой. Вот каков он, неистовый крест-от, касатик!
— Ну так как же, Илюша, милый ты человек, Януарий-то Антипыч в ските обретается? — снова спросил старший путник, видя, что Илья Муромец, кажись, маленько тово, глуповат от природы. — Можно его повидать?
Илья Муромец опять опешил. Он вспомнил, что по скитским правилам он должен быть дипломатичен с незнакомыми, осторожен.
— Да вы чьих будете? — спросил он растерянно.
— Мы страннички, пришли в вашу обитель на поклон к Януарий Антипычу, — отвечал старик, которому начинал уже надоедать бестолковый Илья Муромец.
— А ейная милость чьих? — опять спрашивал он, косясь на младшего путника.
— И он Божий. А ты вот что, Илюша, милый ты человек, проведи нас к Януарий Антипычу, а то поди и доложись ему, пришел-де старец Варсонофий самодруг и принес-де от Кузьмы Федотыча, с Мурома, поклон и грамотку.
— От Кузьмы Федотыча? Знаем, наш муромский человек именитый, — осклаблялся Илья Муромец.
— То-то же, так поди и доложись.
Илья Муромец опять замялся.
— Мы ничего не знаем... Может, ейная милость из приказу.
Его видимо смущали шпоры младшего путника.
Между тем через поляну с правой стороны шла женщина, которая вышла из калитки забора, окружавшего другую избу, полуспрятанную в лесу. Женщина была вся в черном.
Когда она подошла к беседовавшим, то из-под черного платочка, накинутого на голову, выглянуло молодое свеженькое личико. Черные с синеватыми большими белками глаза казались еще чернее по контрасту с волосами, выбившимися из-под платка на лоб и на виски: волоса эти были буквально красные, с таким нежным оттенком, что цвет их впадал в червонное золото.
Девушка поклонилась прохожим.
— Как бы нам повидать Януарий Антипыча, милая? — сказал старик. — Мы из Мурома, от Кузьмы Федотыча с грамоткой.
— А грамотка с вами, дедушка? — спросила она.
— При нас, милая.
И старик, сняв с головы скуфейку, вынул из-за подкладки ее вчетверо сложенную бумажку и подал девушке. Та взяла письмо и побежала к центральной большой избе с высоким забором и навесами. Калитка щелкнула щеколдой, и девушка скрылась внутри двора. Калитка снова захлопнулась.