Тень Галилеянина
Шрифт:
Зачем понадобилась ему эта пародия на историю, рассказанную в Библии? Он что, думает вывести меня из себя? Или ему интересна наша религия? Вряд ли! Что же ответить ему? Сказать что-нибудь уклончивое, неопределенное? Да, именно: что-нибудь про невидимого Бога, которого никому не понять и не постичь включая его и меня. Которого никто не знает. Что-то такое, что увело бы нас в сторону от главного. Но тут меня внезапно осенило: если получится втянуть его в философский спор, подумал я, тогда он уж точно не станет спрашивать меня о Варавве. В следующее мгновение я уже слышал собственный голос, упрямо говоривший:
– Наш Бог не такой, как боги язычников. Незримый Бог никогда не становится на сторону сильных. Он с несчастными, которых выгоняют в пустыню.
Я увидел, как офицер в ответ на мои слова пожал плечами:
– Что же? Ты сомневаешься, что боги благоприятствуют Риму? Иначе как власть Рима распространилась бы на столько земель? Как из одного маленького города смогла бы получиться огромная держава?
– У всех народов считается, что боги всегда на стороне победителей.
Офицер непонимающе воззрился на меня. Несколько сдавленным голосом он произнес:
– Что-то есть в вашей вере такое, что противится всякой земной власти. Но и вам, как и всем другим, придется найти себе место в Римской империи. Поскольку мы видим свою задачу в том, чтобы внести порядок в мирное сосуществование народов, являя милость побежденным и смиряя непокорных [8] – в этой стране и повсюду в мире.
Немного помолчав, он прибавил:
– Твое дело потребует какого-то времени. Мы проверим все, что ты здесь говорил, и затем решим, будет ли против тебя выдвинуто обвинение.
8
Этими словами (pacique imponere morem, parcere subiectis et debellare superbos) римский поэт Вергилий (в 70–19 гг. до н. э.) описывает всемирно-историческую миссию Римской державы (Энеида, VI,852 сл.).
На том меня отпустили. Я снова был в своей камере. Теперь мне оставалось одно: ждать! Сколько дней еще пройдет, пока они соберут информацию обо мне? Говоря откровенно, в самом исходе дела я не сомневался. Я происходил из уважаемой семьи, известной своей дружбой с римлянами. Но было и кое-что, внушавшее мне опасения: о чем еще рассказал им Тимон? Хватило ли у него ума не проболтаться насчет Вараввы? Видеть он его никогда не видел. Но он мог слышать разговоры. Если наружу не выплывет моя связь с Вараввой, вряд ли со мной может случиться то-то плохое – если только не выплывет!
Меня мучило дурное предчувствие. Собственная судьба виделась мне предвестником страшных бед, в недалеком будущем должны были обрушиться на весь наш народ. Напряженность в отношениях между евреями и римлянами, которая привела к демонстрации против Пилата, будет только возрастать – пока не выльется в открытое восстание против господства Рима. Несказанные бедствия ждут тогда нашу страну – бедствия, связанные с войной и порабощением. [9] По сравнению с грядущим несчастьем, моя собственная беда, мой арест, казался мне пустяком. Но в этом я находил лишь слабое утешение. В темном застенке Пилата ожидание тянулось для меня бесконечно. Это было трудное время.
9
Тень войны действительно часто нависала над страной. Когда император Гай Калигула пожелал в 40 г. н. э. установить свою статую в храме, многие евреи взялись за оружие. Войну предотвратила лишь внезапная смерть императора в январе 41 г. Крупное восстание началось в 66 г. н. э. После первых поражений, нанесенных восставшими сирийскому легату Цестию Галлу, Веспасиан и Тит предприняли против них последовательно два похода, в результате чего бунт был подавлен. В 70 г. н. э. был взят Иерусалим, в 73 (или 74) пала Масада, последний оплот восставших. Иосиф Флавий участвовал в событиях этой воины сначала в качестве одного из руководителей еврейского восстания, а после того как попал в плен, – в лагере римлян. Впоследствии он написал об этих событиях большое сочинение «De bello judaico» (Иудейская война).
Многоуважаемый господин Кратцингер,
Большое спасибо за Ваш отзыв о первой главе. Вы не можете понять, какое отношение описываемые в ней события имеют к Иисусу. Прошу Вас, подождите немного! Если до Иисуса мне понадобилось сначала нарисовать исторический фон, то тут я всего лишь следую своему долгу историка, стараясь сделать историческое явление понятным из его контекста. Для Иисуса такой контекст – это общественная и религиозная жизнь евреев.
Здесь Евангелия представляют картину лишь с одной стороны. Они написаны в ту эпоху (около 70– 100 г. н. э.), когда из внутриеврейского движения за обновление, сплотившегося вокруг Иисуса, возникла религия, которая впоследствии вступила в соперничество с религией, породившей ее. Евангельский текст часто дает искаженную картину иудаизма. Поэтому из него читатель Библии не может получить ясного понимания того, насколько глубоки корни, связывающие Иисуса с иудаизмом.
Евангелия, кроме того, представляют дело так, словно бы фигура Иисуса стояла в центре тогдашней истории Палестины. С исторической точки зрения, однако же, Иисус был явлением второго порядка. Начав изучать историю Палестины первого века нашей эры, мы далеко не сразу встречаем его следы. Этим опытом историка я и хочу поделиться с читателем. Но Вам я даю слово: в моем романе еще будет много следов, ведущих к Иисусу.
Из Вашего письма я понял, что окончательно свое мнение о моей книге Вы сможете сформулировать только тогда, когда прочтете больше. Должен ли я из этого сделать вывод, что могу посылать Вам и следующие главы? Я тем временем как раз успел закончить вторую.
С пожеланиями
Глава II
Шантаж
Плохо было то, что я никому не мог сообщить о своем аресте. Кто вообще знал о нем? Разве моим родителям могло прийти в голову, где я? Удалось ли Малху пробраться домой? Сидел ли Тимон в противоположном конце моего подвала? Мне рисовались мрачные картины. Сколько еще евреев держат они здесь? Скольких из них они пытали, скольких убили? Сколько людей просто исчезли неизвестно куда? И что будет со мной?
В этой дыре, куда не проникали солнечные лучи, а из звуков доносились только шаги стражи, я скоро утратил всякое чувство времени. Эта темница походила на склеп, и в этом склепе я был заживо погребен. В спертом воздухе был разлит смертный страх. В отчаянии обратился я с молитвой к Богу:
«Господи Боже наш, рассуди меня, ибо невиновен я. Я возложил на Тебя надежду мою. Искуси меня, Господи, испытай меня. Ты знаешь меня лучше, чем я сам себя знаю. Защити меня перед их судом, против лживых обвинений и наветов. Охрани меня от интриг их тайной полиции! Я не водил дружбы с власть имущими. Я презираю тех, кто презирает человеческую жизнь, для кого она – грязь, кто бросает нас в тюрьму, кто унижает нас и глумится над нами. Не дай мне погибнуть от их руки! На их руках кровь. Подкупом составляют они себе богатства, В шантаже проявляют они свою власть. Кто говорит против них, пропадает в их подвалах! Кто восстает, того убирают с дороги! Боже, дай мне снова увидеть Твой дом, где пребывает Твое Величие. Вызволи меня из рук этих убийц. И я восхвалю и прославлю Тебя в собрании!». [10]10
По мотивам Псалма 25.
Я вел счет дням по скудным пайкам, которые мне через равные промежутки подсовывали под дверь. Прошла неделя. Ничего не происходило. Прошла вторая неделя. Она показалась мне годом. Наконец, где-то в середине третьей недели меня повели наверх.
Неужели выпустят? Во мне проснулась надежда. Сначала шли бесконечными коридорами. Потом меня втолкнули в просторный зал. Я стоял, ослепленный светом, лившимся в окна. Когда глаза понемногу стали привыкать, я начал различать подробности. Передо мной на высоком помосте стояло судейское кресло. В кресле сидел небольшого роста человек. На нем была дорогая белая тога с пурпурной каймой. На пальце блестело золотое кольцо – знак того, что человек этот был римский всадник. Солдат, приведший меня сюда, прошептал: «Префект». Итак, передо мной в судейском кресле сидел сам Понтий Пилат, префект Иудеи и Самарии. [11]
11
Найденная в Кесарии надпись Пилата показывает, что он носил звание «префекта», а не прокуратора. Оба этих звания часто носили представители всаднического сословия. Всадником считался каждый римский гражданин, имевший имущество на 400 000 сестерциев. Выше всадников стояли сенаторы, минимальное состояние которых составляло миллион сестерциев. Эти цифры относятся к I в. н. э.
Допрос в высшей инстанции. Здесь должна решиться моя судьба. Только бы не всплыло ничего, связанного с Бараевой!
Когда я вошел в зал, Пилат просматривал какой-то свиток. Два солдата личной стражи стояли один слева, другой справа от него. Писец вел протокол. Не поднимая глаз от свитка, Пилат заговорил:
– Андрей, сын Иоанна! Я прочел протокол твоего допроса. Ты утверждаешь, что примкнул к демонстрации моих противников случайно. Тем временем мы собрали о тебе некоторые сведения. Мы узнали очень много. Почему ты скрыл от нас такие важные вещи?