Темный карнавал

Брэдбери Рэй Дуглас

Сеси Эллиот проснулась. Она плавно проплыла по дому, мурлыкая себе под нос. «Доброе утро, мама!» Она спустилась в подвал проверить каждый из огромных сундуков красного дерева, смахнуть с них пыль, убедиться, что каждый плотно закрыт. «Папа», — молвила она, полируя один сундук. «Кузина Эстер, — заметила она, осматривая другой. — Приехала навестить нас. И... — она слегка постучала по третьему, — дедушка Эллиот». Внутри зашуршало, словно свиток папируса. «Странная у нас выдалась семейка, — подумала она, опять поднимаясь на кухню. — Для одних — ночь в удовольствие, для других — проклятье, некоторые,

как мама, не смыкают глаз по двадцать пять часов в сутки, а кое-кто, как я, спят пятьдесят девять минут из шестидесяти. Каждый спит по-своему».

Она принялась за еду. Откусив абрикосовый пудинг, перехватила напряженный взгляд Матери. Положила ложку на стол. Сеси сказала: «Папа передумает. Я покажу ему, как хорошо иметь меня рядышком. Я же семейная страховка, как только он этого не понимает. Но подожди».

Мать произнесла:

— Ты что, была во мне, когда я только что спорила с папой?

— Да.

— Мне показалось, я чувствую, как ты смотришь моими глазами, — кивнула Мать.

Сеси доела и поднялась в комнату, где спала. Она сложила одеяла и чистые прохладные простыни, потом улеглась поверх покрывала, закрыла глаза, пристроила свои тонкие белые пальцы на своей маленькой грудке, оперлась изящной, изысканно выточенной головкой на пышный узел каштановых волос.

Она отправилась в Странствие.

Ее ум выскользнул из комнаты, пролетел над цветочными клумбами во дворе, над полями, зеленеющими холмами, над старыми дремлющими улочками Меллинтауна, оставив позади провал оврага, смешался с потоками ветра. Весь день она будет носиться туда и сюда. Ее ум втиснется в собак, задержится там, и она ощутит, что чувствует ощетинившийся пес, попробует сочной косточки, принюхается к густому запаху мочи у оснований стволов деревьев. Она будет слышать, как слышит собака. Начисто позабудет человеческое восприятие. Она войдет в собачий скелет. Это больше, чем телепатия, здесь как бы вылетаешь в один дымоход, а втягиваешься в совсем другой. Это полное перемещение из среды, окружающей тело, в среду другого. Это проникновение внутрь собак, обнюхивающих деревья, внутрь людей, старых дев, птиц, детей, играющих в классы, любовников на утренней постели, рабочих, потеющих с лопатой в руках, внутрь не отягченных фантазией розоватых мозгов неродившихся детишек.

Куда ей направиться сегодня? Она приняла решение и тронулась в путь! Когда мгновение спустя ее Мать на цыпочках подошла и заглянула в комнату, она увидела тело Сеси на постели, ее грудь неподвижна, лицо спокойно. Сеси уже нету. Мать кивнула головой и улыбнулась.

Утро прошло. Леонард, Байон и Сэм ушли на работу, Лаура и сестра-маникюрша тоже, а Тимоти был препровожден в школу. Дом затих. В полуденный час единственным звуком была песенка, распеваемая игравшими на заднем дворе тремя младшими кузинами Сеси Эллиот. В доме всегда кишмя кишело какими-то кузинами или кузенами, дядьями или двоюродными племянниками и бодрствующими по ночам племянницами — они появлялись и пропадали, как вытекает в водопроводную трубу вода из крана.

Кузины бросили играть, когда высокий громкоголосый человек сильно постучал во входную дверь и, когда Мать отозвалась, направился прямиком в дом.

— Это же дядя Джон! — воскликнула, переводя дыхание,

самая маленькая девочка.

— Тот, которого мы не любим? — спросила вторая.

— Что ему нужно? — крикнула третья — Какой он злющий!

— Это мы злы на него, а не он, — пояснила с гордостью вторая, — за то, что он опозорил Семейство шестьдесят лет назад, а потом семьдесят лет назад и еще двадцать лет назад.

— Послушайте! — они прислушались. — Он побежал наверх.

— Кажется, плачет.

— А разве взрослые плачут?

— Еще как, дурочка.

— Он в комнате Сеси! Орет. Гогочет. Молится. Ревет.

Самая младшая сама расплакалась. Она бросилась к двери в подвал:

— Проснитесь! Вы, там, внизу, проснитесь! Вы, в сундуках! Здесь дядя Джон, и у него, наверное, кедровая палочка! Я не хочу кедровой палочки в грудь! Проснитесь!

— Ш-ш-ш, — цыкнула старшая. — Нет у него никакой палочки! И вообще разве можно будить тех, кто в сундуке. Слушайте, вы!

Они задрали головы вверх и с блестящими глазами принялись ждать.

— Отойди от кровати! — крикнула Мать с порога комнаты.

Дядя Джон склонился над дремлющей формой Сеси. Губы его покривились. В зеленых глазах маячили отчаяние, обреченность, бешенство.

— Что, я совсем поздно? — хрипло всхлипывая, закричал он. — Она ушла?

— Давным-давно! — отрезала Мать. — Ты что, ослеп? И может не вернуться много дней. Бывает, лежит так целую неделю. Мне не нужно кормить тело, оно кормится с теми, в кого или во что вселяется. Отойди от нее!

Дядя Джон напрягся, надавил на пружины.

— Чего же она не подождала? — потребовал он, вперившись в нее безумными глазами, снова и снова пытаясь нащупать ее остановившийся пульс.

— Ты же слышал меня! — Мать резко шагнула вперед. — Ее нельзя трогать. Ее нужно оставить как есть. Чтобы, придя домой, она смогла вернуться в свое тело именно в этом положении.

Дядя Джон повернул голову. Его длинное, грубое, красное лицо было покрыто оспинками и ничего не выражало, вокруг усталых глаз залегли глубокие черные борозды.

— Куда бы она могла отправиться? Я просто должен ее найти.

Мать произнесла, словно дала пощечину:

— Почем мне знать. У нее есть любимые места. Может, найдешь ее в ребенке, что бежит по тропинке в овраге. Может, она качается на виноградной лозе. А, может, увидишь, как она смотрит на тебя из рака, спрятавшегося под камнем в ручье. Или, может, играет в шахматы в старике на площади перед судом. Ты сам не хуже меня знаешь, что она может быть где угодно. — Она иронически скривила рот. — Может, она стоит во мне во весь рост и смотрит на тебя, смеется и не показывается тебе. Может, она так развлекается. А ты и не узнаешь.

— Как... — тяжело, словно огромный валун на оси, он повернулся к ней. Его ручищи поднялись, будто готовые схватить что-то. — Если бы я только подумал...

Мать продолжала говорить — с непривычным для нее бесстрастием:

— Не сомневайся, она не во мне, здесь. Да если бы и была, тебе бы и не догадаться. — В ее глазах чуть заметно блеснуло злорадство. Высокая, грациозная, она стояла и без страха сверху вниз глядела на него. — Теперь— то ты наконец можешь растолковать, чего тебе надо от нее.