Темный карнавал
Шрифт:
– А они мне помогут? Пожалуйста, скажите, что у меня!
– Небольшой приступ скарлатины, осложненный легкой простудой.
– Во мне сидит микроб? Да еще размножается?
– Да.
– А вы уверены, что это скарлатина? Вы не делали никаких анализов.
– Я определяю скарлатину сразу, когда с ней сталкиваюсь, – сдержанно, но авторитетно ответил доктор, проверяя у мальчика пульс.
Чарльз тихо лежал, пока доктор укладывал свой скрипучий черный саквояж. Потом глаза его на мгновение вспыхнули. Он что-то вспомнил. В тишине голос мальчика прозвучал вяло
– Однажды я читал книгу. Там говорилось об окаменевших деревьях, о древесине, превращающейся в камень. Как деревья падали и гнили, а в них попадали минералы. Они пропитывали деревья, и те внешне оставались такими же, как были, но внутри были камнем.
Он умолк. В тихой теплой комнате слышно было его дыхание.
– Ну? – спросил доктор.
– Я думал, – откликнулся Чарльз спустя некоторое время. Микробы могут вырасти? На уроках биологии нам рассказывали об одноклеточных животных: амебах и им подобных. Миллион лет назад они группировались до тех пор, пока не образовалось скопище клеток, давшее начало первому телу. Клеток объединялось все больше и больше, их колонии росли и в конце концов вырастали в рыбу и даже в человека. Все мы – ни что иное, как скопище клеток, которые решили объединиться, чтоб помочь друг другу выжить. Это правда?
Чарльз облизал пересохшие губы.
– К чему ты это все рассказываешь? – Доктор склонился над ним.
– Мне нужно было вам это рассказать, доктор, просто необходимо! – воскликнул мальчик. – Что произойдет, вы только представьте, пожалуйста, представьте, если, как когда-то давным-давно, множество микробов соберутся вместе и решат объединиться? А затем размножатся и еще раз размножатся…
Его бледные руки, лежащие на груди, едва заметно двигались к горлу.
– И решат захватить человека?
– Захватить человека! – закричал Чарльз. – Да, превратиться в человека. В меня, в мои руки и ноги! Что, если болезнь знает, как убить человека, а потом жить после него?
Он завопил.
Руки вцепились в горло.
Доктор с криком ринулся к нему.
В девять часов родители провожали доктора к машине. Несколько минут они разговаривали на холодом ночном ветру.
– Обязательно следите за ним, чтобы руки у него были вытянуты вдоль тела, – говорил доктор, беря протянутый саквояж. – Я не хочу, чтобы он себя поранил.
– Доктор, он выздоровеет? – На мгновение мать схватила его за руку.
Он погладил ее по плечу.
– Разве я не был вашим семейным врачом тридцать лет? У него лихорадка, а от нее – галлюцинации.
– А те синяки на горле? Он ведь чуть не задушил себя.
– Только следите, чтоб он лежал вытянув руки, и утром он будет здоров.
Машина покатилась вниз по дороге, в сентябрьскую мглу. В три ночи Чарльз все еще не спал. Он лежал на влажных простынях в своей маленькой темной комнате, и ему было очень жарко. Он больше не чувствовал ни рук, ни ног, да и все тело начинало изменять ему. Оцепенелый и неподвижный, он лежал, уставясь в широкий белый потолок. Ночью он бился и кричал, мать несколько раз приходила, чтобы сменить мокрое полотенце у него на лбу. Потом
Теперь у него не было и тела, оно исчезло. Вернее, было, но в нем жгуче пульсировало наркотическое зелье. Как будто голову аккуратно отделили от туловища хирургическим ножом, и она, освещенная слабым ночным светом, покоилась на подушке, а туловище было внизу, все еще живое, но не его.
Оно принадлежало кому-то другому. Болезнь сожрала туловище и воспроизвела его подобие, бьющееся в лихорадке. У этого подобия были и редкие волоски на руках, и ногти, и шрамы, и даже маленькая родинка на правом бедре – все было воспроизведено абсолютно точно.
"Я мертв, – подумал он. – Меня убили, и я все же жив. Мое тело мертво, оно теперь только болезнь, и никто об этом не узнает. Я буду всюду ходить, но это буду не я, это будет что-то другое. Это что-то будет ужасным, злым, огромным. Таким злым, что его невозможно будет понять и осмыслить. Оно будет покупать обувь, пить воду, когда-нибудь женится и однажды совершит такое зло, какое никогда раньше не совершалось".
Теперь тепло подступало к шее, заливая щеки, как горячее вино. Губы горели, веки вспыхнули, словно лепестки, из ноздрей вырывалось едва заметное голубое пламя.
"Вот и все, – подумал он. – Огонь охватит мою голову, мой мозг, расправится с глазами, потом с зубами, со всеми мозговыми извилинами, ушными раковинами. И от меня не останется ничего".
Он почувствовал, как его мозг заливает кипящая ртуть, как левый глаз сомкнулся, словно раковина беззубки, и закатился. Он ослеп на левый глаз. Тот больше ему не принадлежал. Теперь это была территория противника. Язык исчез, был вырван. Левая щека онемела и пропала. Левое ухо перестало слышать; Теперь оно принадлежало кому-то другому.
Превращение заканчивалось, минерал заменил дерево, болезнь заменила здоровые живые клетки.
Он пытался кричать. Крик резко, высоко и громко звенел в комнате все время, пока вытекал мозг. Его правый глаз и правое ухо были вырезаны. Он ослеп и оглох. Все заполнил хаос, ужас и огонь. Это была смерть. Он затих, когда мать вбежала в комнату и бросилась к постели.
Стояло чистое, ясное утро. Свежий ветер дул доктору в спину всю дорогу к дому. У окна верхнего этажа стоял полностью одетый мальчик. Он даже не махнул рукой в ответ на восклицание доктора:
– Что я вижу? Ты встал! О, Господи!
Доктор почти бегом поднялся по лестнице. Задыхаясь, он влетел в спальню.
– Почему ты не в постели? – спросил он мальчика и, не дожидаясь ответа, бросился выстукивать ему грудную клетку, щупать пульс и мерять температуру. – Просто удивительно! Нормально. Боже мой, нормально!
– Я никогда больше не буду болеть, – чуть слышно сказал мальчик. Он стоял и смотрел в открытое окно. – Никогда.
– Я надеюсь. Ну что же, ты выглядишь прекрасно, Чарльз.