Темный карнавал

Брэдбери Рэй Дуглас

– Марион!

Молчание. Тишина.

– Марион, Марион! – закричала Луиза.

– Включите свет, – сказал кто-то из взрослых.

Предметы больше никто не передавал. Дети и взрослые сидели, держа части тела колдуньи.

– Нет, – выдохнула Луиза. Ее стул резко затрещал в темноте. – Нет. Ради бога, не включайте свет, не включайте, пожалуйста, н_е в_к_л_ю_ч_а_й_т_е свет, н_е_т! – Она уже кричала. От ее крика все оцепенели.

Никто не шелохнулся.

Все сидели в темном погребе, замерев от неожиданного поворота этой

октябрьской игры; снаружи завывал ветер, сотрясая стены дома, погреб заполняли запахи тыкв и яблок, перемешанные с запахом предметов, которые они держали в руках, и тут один из мальчиков крикнул:

– Я посмотрю наверху! – и с надеждой выбрался из погреба и пробежал по всему дому, и еще четыре раза обежал дом, выкрикивая "Марион, Марион, Марион!" снова и снова, и в конце концов медленно спустился в наполненный тяжелым дыханием и ожиданием погреб и сказал в темноту: – Я не смог ее найти.

А потом… какой-то идиот включил свет.

Брэдбери Рэй

Всего лишь лихорадочный бред

Рэй Брэдбери

ВСЕГО ЛИШЬ ЛИХОРАДОЧНЫЙ БРЕД

Перевод Л. Терехиной и А. Молокина

Его уложили на свежие, чистые, накрахмаленные простыни, а на столике под неяркой розовой лампой всегда стоял стакан свежего апельсинового сока с мякотью. Стоило только Чарльзу позвать, как мать или отец заглядывали в его комнату, чтобы узнать, как он себя чувствует.

В комнате было слышно все, что делалось в доме: как по утрам в туалете журчала вода, как дождь стучит по крыше, шустрые мышата бегают за стенкой, на нижнем этаже поет в клетке канарейка. Если ты умеешь слушать, то болезнь не так уж и страшна. Чарльзу было тринадцать лет. Стояла середина сентября, и осень только слегка коснулась природы желтым и красным.

Он валялся в постели уже трое суток и только сейчас начал испытывать страх.

Что-то случилось с его рукой. С его правой рукой. Он смотрел на нее, она была потная и горячая и лежала на покрывале, казалось, отдельно от него. Он мог слабо пошевелить пальцами, немного согнуть локоть. А потом она опять становилась чужой, неподвижной, и цвет ее менялся.

В тот день снова пришел доктор. Постукивая по его тощей груди, как по барабанчику, доктор, улыбаясь, спросил:

– Ну, как наши дела? Я знаю, можешь ничего не говорить: "Температура нормальная, но чувствую себя отвратительно!" Доктор часто повторял эту шутку и сам же над ней смеялся.

Чарльз продолжал лежать, для него эта скверная затертая шутка становилась реальностью.

Нелепая фраза засела в мозгу. Рассудок в ужасе отшатывался от нее и снова возвращался. Доктор и не подозревал, как жестоки порой бывали его шуточки.

– Доктор, – прошептал Чарльз, он лежал вытянувшись и был очень бледен. – Моя рука больше мне не принадлежит. Сегодня утром она стала чем-то другим. Доктор, пожалуйста, сделайте ее, как раньше.

Доктор натянуто улыбнулся

и погладил его руку.

– Мне это нравится, сынок. У тебя всего лишь лихорадка, и ты бредишь.

– О доктор, доктор, она же стала совсем другой, – всхлипнул Чарльз, с жалостью сжимая здоровой рукой другую, бледную, не принадлежащую ему. – Это же правда!

Доктор усмехнулся.

– Я дам тебе розовую пилюлю, и все пройдет. – Он впихнул ему в рот таблетку. – Глотай!

– Это сделает мою руку прежней, и она снова станет моей?

– Да-да.

В доме было тихо. Доктор уезжал по спускающейся с холма дороге под тихим голубым сентябрьским небом. Где-то далеко на кухне тикали часы.

Чарльз лежал и смотрел на руку. Она не становилась прежней. Она так и оставалась чем-то инородным.

За окном поднялся ветер и швырял сорванные листья в холодное стекло.

В четыре часа стала меняться и его другая рука. Похоже, начиналась лихорадка. Рука пульсировала и медленно, клеточка за клеточкой, менялась. Биения руки были, как биения горячего сердца.

Ногти посинели, потом покраснели. Изменения происходили в течение часа без малого, потом все кончилось, и рука опять выглядела, как обычно. Хотя и не совсем. Рука больше ему не принадлежала.

Он долго лежал, охваченный ужасом, а потом вдруг крепко уснул.

В шесть часов пришла мама и принесла бульон. Он к нему не притронулся.

– У меня нет рук, – сказал он и закрыл глаза.

– Твои руки в полном порядке, – успокоила мама.

– Нет, – настаивал он. – У меня больше нет рук. Мне кажется, что остались лишь обрубки. О мама, держи, держи меня, я боюсь!

Она накормила сына с ложечки, как в детстве.

– Мама, – попросил он. – Позови опять доктора. Мне очень плохо.

– Доктор придет сегодня в восемь вечера, – ответила она и вышла.

В семь часов дом погрузился в сумерки. Чарльз сидел в постели, когда почувствовал, как что-то происходит сначала с одной ногой, а потом и с другой.

– Мама! Иди скорее сюда! – отчаянно закричал он. Но когда мать пришла, все уже прошло. Мать ушла наверх. Он лежал тихо, а ноги его продолжали пульсировать, стали горячими и покраснели. Казалось, в комнате стало жарко от этих горячечных изменений. Сильный жар поднимался от кончиков пальцев до щиколоток, а затем и до колен.

– Можно войти? – Доктор стоял в дверях, улыбаясь.

– Доктор! – воскликнул Чарльз. – Быстрее откиньте одеяло!

Доктор не спеша поднял одеяло.

– Ну вот. Ты цел и невредим, хотя и потеешь. Небольшая лихорадка, я же тебе говорил, чтобы ты не вертелся, негодный мальчишка! – Он ущипнул его за влажную розовую щеку. – Пилюли помогли? Рука вернулась к тебе?

– Нет же. То же самое случилось с другой моей рукой и ногами!

– Ну-ну. Нужно дать тебе еще три пилюли, по одной на каждую ногу и одну – на другую руку, не так ли, мой маленький пациент? – засмеялся доктор.