Темный карнавал
Шрифт:
– Да кто этому поверит?
– Никто. Но книга произведет сенсацию и разойдется в мгновение ока. Миллионными тиражами. А докапываться до сути ни одна живая душа не станет, потому как все одним миром мазаны: городские власти, торговые палаты, риэлтеры, генералы – все, кто мнит, будто сами планируют и ведут войны или планируют и строят города! Самонадеянные болваны! Ну, наконец-то. Выбрались.
Они вышли из лифта и уже были в дверях, когда произошел очередной толчок. Оба рухнули на землю и поднялись с нервным
– Вот что значит Калифорния, да? Как там мой «роллс», на месте? Ага. Угонщики сюда не добрались. Залезай!
Положив ладонь на дверцу автомобиля, Гибсон посмотрел в лицо другу:
– Разлом Сан-Андреас проходит под этой местностью?
– Считай, что так. Хочешь подъехать к своему дому?
Гибсон закрыл глаза.
– Черт, страшно.
– Пусть тебя согревает страховой полис, который ты сунул в карман. Едем?
– Одну минуту. – Гибсон проглотил застрявший в горле ком. – Как будет называться наша книга?
– Который час? Какое сегодня число?
Гибсон посмотрел на занимающийся восход.
– Рано. Полседьмого. А число, если верить моим часам, пятое февраля.
– Тысяча девятьсот девяносто четвертого?
– Шесть тридцать утра пятого февраля тысяча девятьсот девяносто четвертого года.
– Вот тебе и готовое заглавие для нашей книги. Или так: «Захаров», и Рихтера надо прицепить, в честь шкалы Рихтера. «Пять баллов по шкале Захарова-Рихтера». Пойдет?
– Пойдет.
Хлопнули автомобильные двери. Взревел двигатель.
– К дому?
– Гони. Умоляю. На предельной скорости.
Они помчались.
На предельной скорости.
Рэй Брэдбери
Разговор в ночи
В поздний ночной час он услышал плач. Женский плач. Нетрудно было понять, что на лужайке перед домом всхлипывает не маленькая девочка и не зрелая матрона, а юное существо лет восемнадцати-девятнадцати. Плач не умолкал довольно долго, постепенно затихал, потом начинался заново, да еще летний ветер, обеспокоенный приближением осени, переносил эти рыдания то в одну сторону, то в другую.
Лежа в постели, он прислушивался до тех пор, пока к горлу не подступил ком. Тогда уж он повернулся на другой бок, зажмурился, дал волю слезами но так и не избавился от посторонних звуков. Мыслимое ли дело, чтобы какая-то молоденькая незнакомка среди ночи приходила к нему поплакать?
Стоило ему сесть в кровати, как рыдания прекратились.
Подойдя к окну, он посмотрел вниз. На лужайке никого не было, трава блестела от росы. От края к самой середине, где совсем недавно кто-то переминался с ноги на ногу, вела цепочка следов, а другая такая же цепочка уходила в сад, раскинувшийся позади дома.
Лужайку освещала полная луна, однако никаких призраков не было и в помине, только
Отойдя от окна, он почему-то продрог и направился вниз – согреться и выпить горячего шоколада.
Этот плач он выбросил из головы до следующего вечера, но и тогда решил, что приходила, скорее всего, какая-нибудь соседка, у которой случились неприятности – наверно, не могла попасть домой и остановилась излить свое горе.
И все же?…
В сгущающихся сумерках он шел домой от автобусной остановки и с удивлением поймал себя на том, что ускорил шаги. К чему бы это?
Идиот, обругал он себя. Вчера под твоим окном плакала девушка, которую ты даже не видел, а сегодня, чуть стемнело, уже готов бежать сломя голову.
Допустим, ответил он себе, но этот голос!
Что в нем особенного: красивый?
Нет, не в том дело. Знакомый.
Где же он слышал этот голос, бессловесный в рыданиях?
И спросить не у кого, если живешь в пустом доме, откуда родня съехала в незапамятные времена.
Он свернул к себе на лужайку и остановился с затуманенным взором.
А чего он, собственно, ожидал? Что она будет дожидаться на том же месте? Неужели ему так одиноко, что какой-то голос, услышанный далеко заполночь, разбередил все чувства?
Нет. Попросту говоря, ему не терпелось выяснить, кто такая эта плачущая незнакомка.
У него не было ни малейшего сомнения, что сегодня она вернется, стоит ему только заснуть.
Он лег в одиннадцать и, проснувшись в три, расстроился, что проспал чудо. Может, соседний городок сгорел от удара молнии, может, землетрясение уничтожило половину земного шара – он спал как убитый!
Недотепа! – упрекнул он сам себя. Откинул простыни, подскочил к окну – и убедился, что действительно проспал все на свете.
Ибо трава была примята изящными следами.
А он даже не слышал рыданий!
Ему захотелось сбежать вниз и рухнуть на колени посреди лужайки, но в эту минуту по улице медленно проехала полицейская машина, которая патрулировала темень и пустоту.
Мыслимо ли метаться по лужайке, что-то высматривать, прочесывать траву, если полицейская машина вот-вот поедет в обратную сторону? Как он объяснит свое поведение? Собирает клевер? Выпалывает одуванчики? Что, что еще придумать?
Его просто разрывало от нерешительности. Спускаться – не спускаться?
Да и то сказать, услышанные рыдания уже начали выветриваться из памяти, хотя он силился их запомнить. Если упустить ее и на следующую ночь, то даже воспоминаний не останется.
Позади него, на ночном столике, зазвонил будильник.
Что за чертовщина, подумал он. На какое же время я его поставил?
Он нажал кнопку и, присев на кровать, стал слегка раскачиваться с закрытыми глазами, а сам ждал и прислушивался.