Темные тропы
Шрифт:
Сообразив, что Картограф просто не способен быть кратким, Данила уселся на скрипучий стул и приготовился внимать, сжав волю в кулак и подавив нетерпение. А тот продолжал:
– Есть такая история, послушайте, это важно. Заходит милиционер в бар, и видит, как плюгавенький мужичонка с аквариумными рыбками разговаривает, и думает: «Опачки, пьяный! Сейчас я его разведу на деньги». Подходит к нему: «Что это мы делаем? Да мы пьяны в общественном месте!» Мужик шепнул: «Я трезв. Провожу эксперимент: если долго разговаривать с рыбками, то они подчинятся: больший разум поглотит меньший. Можете попробовать». Через неделю заходит тот мужик в бар, а перед аквариумом
Данила сжал кулаки. Жаль, что нет никакого лекарства от словесной диареи! До чего же назойливый тип этот Картограф!
– Мародер набрел на искажение типа «схруста». «Схруст» сдавливает, слепляет два тела в одно – в уродливую химеру. Почти всегда она гибнет, но бывали редчайшие случаи, когда химера выживала. А то искажение, которое нашел главарь вольных, я бы назвал «пси-схрустом»: оно склеивает не тела, а сознания, причем больший разум поглощает меньший. Меня Мародер взял обманом – ну откуда мне было знать, что кто-то захочет меня заполучить? Поскольку в Глубь я его вести отказался, да и на тот момент это было не вполне возможно, Мародер решил слить наши сознания. Точнее, мое сознание перелить в свое. А поскольку я человек далеко не глупый, а скорее – наоборот, он решил глушить меня героином. Но, неуверенный, что получится, решил сначала испытать на ком-то другом, – Картограф смолк, помахал руками перед лицом – Прянин протянул ему стакан воды. Отхлебнув, Картограф продолжил: – Для чистоты эксперимента ему нужен был кто-то поумнее и кто-то попроще. Того, кто умнее, накачивали наркотиками и сливали в искажении с тем, кто поглупее, но в трезвом уме. Если меньшее, но трезвое сознание поглотит большее, но оглушенное наркотиком, то Мародер проведет эксперимент на себе. Попросту говоря, эксперимент удался, твое сознание вобрало разум бедняги Момента и все его знания.
– А что стало с Моментом? – не сдержал любопытство Прянин.
– Он превратился в овощ, – ответил Картограф, отставляя стакан. – Мародер несколько человек так поглотил, а меня боялся: вдруг я оказался бы сильнее. – А вам, друзья, я благодарен. Понятно, что вы преследуете какое-то свои интересны, но спасибо, что спасли меня.
Данила сжал голову руками, глядя в одну точку, переваривая все услышанное. Затем поднял взгляд и сказал:
– Нам очень надо в Глубь. Проведешь?
– Не сейчас. Сейчас чуть вообще не сгинули – слаб я, и болит все. А потом – чем Сектор не шутит. Пару дней мне дайте.
Данила не доверял ему, этот рыхлый здоровяк напоминал не легенду Сектора, а местного сумасшедшего. Оглушенный новыми знаниями, Астрахан старался думать не о Моменте в своем сознании, а о том, что, возможно, Картограф дурит всем голову, чтобы исчезнуть бесследно. Хотя, наверное, если бы хотел, то уже смотался бы, а так – вон, как его корячит…
– Вы извините, но мне совсем погано, – Картограф натянул отсыревшее одеяло до подбородка. – Несколько дней на наркотиках – ломка неизбежна, придется вам подождать, потому что в таком состояния я не ходок.
Данила много о чем хотел его расспросить – теперь. Вероятность того, что Мародер дышит в затылок, невелика, но обезопасить себя не помешает. Он сел на скрипучий порог, расставив колени. Курить хотелось немилосердно и, уже привычно, – пыхнуть.
Вдалеке затрещали ветви, что-то щелкнуло, будто передернули затвор. Данила вскочил и, по возможности бесшумно, скользнул к обзорному окошку. Выглянул: ничего. Зато с западной стороны лагеря, где собачьи вольеры, зачавкали по болту
С тылу заходит! Астрахан рванул туда с автоматом наготове, на ходу махнул высунувшемуся Прянину: опасность! Когда добежал, увидел силуэт, метнувшийся под сваи: худой, светлые волосы, бледная кожа, сутулая спина. И слишком быстро движется…
По логике, сейчас должны ломануться люди Мародера. Их много – отбиться невозможно, а ворота они, скорее всего, уже блокировали. Осталось занять максимально удобную позицию и постараться забрать с собой как можно больше врагов.
Из узкой улочки, бухая кирзачами по просевшим деревянным дорожкам, вылетел Прянин, заозирался. «Идеальная мишень», – подумал Данила, прижимаясь к дому на сваях. Но никто не выстрелил. Штурмовики не начали перепрыгивать забор.
Но силуэт-то был! Сейчас он, по пояс в болоте, прячется под хижиной, что напротив. Наверное, меняет обойму. Кто он? Один из людей Мародера? Может, они ждут, пока Данила высунется? Тогда почему не стреляют в Прянина?
– Кто? Где? – вертел головой тот.
Данила махнул на хижину. Доцент лег, пытаясь вжаться в доски. По-прежнему никто не стрелял. Но ведь был, точно кто-то был! Или почудилось? Учитывая, сколько всего произошло за пару дней, не исключено, что поехала крыша, так что – отбой тревоги.
Данила высунул голову из-за угла сруба, перекатился к хижине, не выпуская автомат, плюхнулся животом в болотную жижу и увидел врага. Это был хамелеон.
Лицо – свеча, оплывшая на жаре. Прозрачные глаза на разном уровне: правый – где ему и положено быть, левый – на щеке. Нос тонкий, ноздри вывернуты, синюшные губы будто размазаны по лицу. Тонкая шея переходит в грудь, ключицы торчат, суставы рук вывернуты. Совсем мальчик. Данила физически ощущал его страх, холодный ком за солнечным сплетением. И чувства: сначала – ужас, солнце, которое слепит, жжет нежную кожу, теперь – радость, что свой не причинит вреда.
Данила настолько оторопел от лавины чужих ощущений, что не сразу сообразил: перед ним хамелеон! Тварь, подлежащая уничтожению. Но почему хамелеон пытается изобразить подобие улыбки, почему тянется навстречу? Почему невозможно нажать на спусковой крючок, словно перед тобой родной брат?
– Что там? – спросил Прянин, но Данила будто онемел, наблюдал за антропоморфом со смесью жалости и брезгливости.
Хамелеон двинул челюстью, подобрался и в два прыжка выскочил на улицу, к Прянину. Враг. Чужой. Убить!
Повинуясь необъяснимому порыву, Астрахан кинулся следом. Грохнул выстрел – Прянин пальнул по хамелеону из дробовика. Звук сработал, как пощечина: Данила выстрелил по твари сзади и, пока хамелеон корчился, пытаясь зарастить раны, выхватил кинжал и с хрустом погрузил в плоть.
Боль. Отчаянье. Темнота…
Хамелеона добивал Прянин, а Данила отползал, не соображая, что с ним происходит. Откуда эти чувства? От Момента? С каких пор он сопереживает хамелеонам? И самое главное, неужели эти твари разумны?
Хотя, обязательно ли считать разумными существ, испытывающих боль и страх, которые по сути своей инстинкты, – собаки и кошки тоже боятся. Данила был уверен: хамелеон признал в нем своего и даже бросился на Прянина, рассчитывая на поддержку. Что это? «Схруст» хамелеона и человека или печать Глуби? Знать бы, что об этом думает Момент, но пока отличать его воспоминания от собственных очень трудно.
На стрельбу прибежал Маугли, бесшумно перемахнул через забор и схватил Данилу за руку:
– Что случилось? Говорящий?