Тёмные самоцветы
Шрифт:
— Да, — кивнул Ракоци. — От незнакомца всегда ждешь подвоха.
— Истинно так. — Анастасий перекрестился. — Но теперь все, к общему удовольствию, кончено. Вы оба получили лошадок, а Келуман неплохой барыш. — Глаза его против воли блеснули. Он вспомнил об огромном берилле в руках безумного государя и сам подивился силе алчности, ворохнувшейся в нем.
— Иначе в вашем присутствии и быть не могло, — заметил Ракоци, наблюдая, как Келуман подвязывает к одной веревке отобранных лошадей. Лавелл уже держал в руках длинный повод. Степные кобылки его пританцовывали и заигрывали
Случай был слишком благоприятным, чтобы им не воспользоваться, и Анастасий предложил:
— Едем ко мне. Подкрепимся малиновкой и пирожками с капустой и мясом.
Ракоци, уже севший в седло, придержал коленями Фурию, потом взял повод у Келумана и обернулся к Шуйскому.
— Ваше радушие, князь, не имеет границ, однако мне не хотелось бы вновь утруждать вас. Да и с лошадьми еще много хлопот. Надо завести их в конюшню, накормить теплой кашей. — Он вежливо улыбнулся. — Как-нибудь в другой раз.
— Вот-вот, — подхватил Лавелл, полязгивая зубами. — О бедных животных следует позаботиться, и как можно скорее. Как, впрочем, и обо мне. — Последнее вырвалось у него с такой деланной бесшабашностью, что Ракоци насторожился.
— С вами все в порядке? — обеспокоенно спросил он.
— Да, просто я немного продрог, — ответил англичанин.
— В таком случае будет лучше, если вы заночуете у меня. Я дам вам снадобье и прикажу согреть ванну. — Ракоци повернулся к боярину. — Сожалею, что не можем ответить согласием на ваше любезное приглашение, князь.
Он поклонился, поднял в знак расставания руку и пустил свою вороную к южному въезду в Москву. Лавелл со своими лошадками потащился за ним, искренне недоумевая, как это его угораздило сделать покупку, о какой еще утром он даже не помышлял.
Наблюдая, как они удаляются, Анастасий боролся с искушением пустить свою лошадь в карьер и, обогнав маленький караван, повелеть стражникам не пускать иноземцев в столицу. Мысль сама по себе была очень приятной, но, прознай о ней царь Иван, голова Анастасия уже торчала бы на колу над московской базарной площадью, а его двоюродный смеялся бы, наблюдая, как вороны склевывают с черепа плоть.
— В чем дело, Неммин? — спросил Ракоци, когда все лошади были заведены в застланные свежей соломой стойла. — Ну, говори же.
Старому ливонцу понадобилось какое-то время, чтобы составить ответ.
— Я не хочу ни во что вмешиваться. Вы здесь хозяин.
— А ты здесь конюх, — возразил Ракоци. — Что тебя беспокоит?
Конюх упорно прятал глаза, потом повернулся к стойлам.
— Эти лошади, — пробурчал он наконец. — Вы их испортите.
Ракоци облегченно и в то же время устало вздохнул, понимая, что ливонец заводит старую песню.
— Чем же я их испорчу? — спросил с иронией он. — Зерновой кашей и снадобьем от вздутия брюха?
— Они от этого только слабеют, — пробормотал Неммин. — У них недостанет сил ходить под седлом.
— Чепуха, — сказал Ракоци. — Пусть я чужак здесь и барин, но все же понимаю кое-что в лошадях. Я прибыл сюда не пешком и не на колесах, я пересек в седле Венгрию, Богемию, Польшу. — А также Китай, Индию и Египет, мог бы добавить он.
Неммин
— И пусть Господь на вас не осердится за то, что лошади весь день не биты. — Он сокрушенно помотал головой. — Они распустятся без кнута. Позабудут науку и перестанут слушаться вас.
Ракоци стиснул зубы.
— Вот что, Неммин, — произнес с твердостью он. — Я ведь и впрямь здесь хозяин. И повторяю тебе еще раз: спрячь подальше свой кнут. Я не желаю, чтобы моих лошадей запугивали. Не желаю, чтобы их били. Они, как и мы, Господни создания, их следует уважать.
— Да ну? — Неммин сплюнул в сердцах и оградил себя жестом от сглаза. — Над вами станут смеяться, если узнают о том, что тут творится. — Он яростно пнул сапогом клок соломы и пошел прочь, прибавив: — А после решат, что вы колдун.
— А кто об этом расскажет, если не я и не ты? — поинтересовался Ракоци.
Неммин остановился.
— Я-то не скажу никому. Я не накличу позора на дом, в котором служу, хотя и вижу в нем много неладного.
Прислушиваясь к удаляющемуся подшаркиванию сапог, Ракоци сознавал, что конюх легко может изменить своему слову. Все шепотки за его спиной так и останутся шепотками, пока царь Иван к нему благосклонен, но, как только монарх от него отвернется, они сольются в единый — немолчный и обвиняющий — вопль. Он в последний раз оглядел коней и пошел к боковой двери конюшни, за которой его уже ожидали.
— Англичанин принял ванну и уже одевается, — сообщил ему Роджер.
— Прекрасно, — кивнул Ракоци. — Мы найдем, чем его угостить?
— Все улажено, — сказал Роджер. — А для вас приготовлен кунтуш. Вы ведь наверняка захотите с ним посидеть.
Ракоци помолчал, потом поглядел на слугу.
— Ты думаешь, это не очень… благоразумно?
Ответ был уклончив:
— Нет, раз уж он дружил с мадам Клеменс.
— Ладно, — сказал Ракоци. — Одним слухом больше. Я поднимусь переодеться. Принеси мне кунтуш.
Указ царя Ивана, составленный на русском, греческом и польском языках.
«В день светлого Рождества, когда мы вознаграждаем за усердие наших слуг, я, Иван Четвертый, прозванный Грозным, единовластный господин и царь всея Руси, желаю выразить благодарность иноземному алхимику Ференцу Ракоци, посланнику Стефана Батория, польского короля.
Да будет всем ведомо, что милость моя будет пролита на упомянутого иноземца за его многотрудные, угодные мне деяния, и да не посмеет никто пустозвонить, что имеется какая-либо иная причина тому.
Моим повелением Ференцу Ракоци, иноземному графу, на 27-й день января, в праздник Святого Иоанна Златоуста, надлежит обвенчаться в Успенском соборе с дворянкой Ксенией Евгеньевной Кошкиной, сродницей великого князя Анастасия Сергеевича Шуйского.
Венчание должно отметить пиршеством на тысячу персон мужского пола с позволением тысяче женщин отобедать за занавесками рядом.
Весть об этом событии будет доведена до Стефана Батория Польского, как только оттают и просохнут дороги.
Такова моя воля и воля небесная.