Темное море
Шрифт:
– Этому «кому-то» надо платить. Дороговато, на мой взгляд.
– Ты слишком скуп, Широкохвост.
– Я скуп потому, что у меня холодный и неплодородный участок. Я не могу тратить время и средства на завоевание дружбы арендаторов или подмастерьев!
– Это полезные друзья. Они уравновешивают власть крупных собственников.
– А мелкие собственники вроде меня оказываются в жерновах между теми и другими.
– Это потому, что тебя некому защитить. Если б ты был моим другом, я помог бы отстаивать твои интересы. И мои друзья тоже.
– Отбирая у меня сети? Хватит,
Гребнеспин придвигается ближе, щелкает тише.
– Я готовлю новое предложение к следующему собранию. Оно повлечет за собой большие перемены. Поддержишь меня – сможешь урвать себе кое-что, может, даже больше потоковых прав.
– Я не собираюсь ничего урывать. Я хочу лишь спокойно пользоваться тем, что у меня есть, и чтобы меня оставили в покое.
– Ты глуп, Широкохвост. Говорят, в Бесконечном Изобилии ты самый умный, но ты только и делаешь, что попусту тратишь время на древние камни и полустершуюся резьбу. У землевладельца должны быть занятия попрактичнее. Политика, например.
– Уйди с моей земли! – сигналит Широкохвост. Его уже тошнит от щедрых обещаний и грандиозных схем, он хочет войти в свой дом и перед сном пропустить между усиков хорошую книгу.
– Не стоит говорить со мной так.
– Вон!
Гребнеспин шагает вперед, за пограничные камни, поднимает клешню – и в измученном, затуманенном «жалами» сознании Широкохвоста взвивается древний инстинкт. Захватчик на моей территории! Он кидается на Гребнеспина и что есть силы толкает его. Гребнеспин складывает клешни и толкает в ответ. Мгновение или два они пытаются оттеснить друг друга, взрывая ногами дорожку в поисках опоры.
Затем один из усиков Широкохвоста попадает в клешню Гребнеспина – щелчок, и пара верхних сегментов оказывается отсечена. Боль окончательно лишает разума. Широкохвост вскидывает одну из клешней и опускает ее острием позади головного щитка Гребнеспина. Тот не ждет удара, а между участками панциря на голове и спине в этот миг есть просвет. Конец клешни аккуратно взрезает мягкую кожу и глубоко вонзается в плоть под ней.
Оба на мгновение застывают. Широкохвост в ужасе от произошедшего. Гребнеспин бешено водит усиками, но его тело остается неподвижным. Затем Широкохвост выдергивает клешню, и его противник падает замертво.
– Гребнеспин! – сигналит Широкохвост, пытаясь заставить его подняться, но из раны позади головного щитка телесная жидкость хлещет как из источника, а сам Гребнеспин не двигается.
Широкохвост отступает на шаг, во что-то врезается. Это один из пограничных камней. Широкохвост ошалело вслушивается, пытаясь прийти в себя, и новое открытие потрясает его. Тело Гребнеспина – на общей земле, похоже, во время драки они вышли за пределы владений. И если смерть чужака на частной земле – личное дело хозяина, на общей это убийство.
Широкохвост не знает, что делать. Зато знает его тело. Уже слишком долго он не ест и не спит, а после схватки и последних сил не остается. Шатаясь, он проходит мимо пограничных камней на свою территорию и лишается чувств.
По некоему безмолвному соглашению Роб берет на себя обслуживание
На пятый день после возвращения к работе Роб стал находить человечков. Первый стоял на скамейке в мастерской: маленькая фигурка из ваты и скотча, пушистая ладонь поднята в приветственном жесте. Роб решил, что Сергей собрал его от нечего делать и, когда закончил работу, оставил фигурку на полке. На следующий день их оказалось уже два: девочка из теста сидела на микроволновке в камбузе, а проволочный танцор балансировал посередине стола, за которым Роб обычно ужинал.
Роб потратил полчаса, чтобы обойти «Хитоде» и проверить, не охватило ли ее обитателей новое повальное увлечение. Может, теперь все делали фигурки, чтобы занять время или украсить станцию? Но других человечков не нашел. В своей каюте во время дневной вахты он пролежал пару часов без сна, снова чувствуя себя четырнадцатилетним и пытаясь понять, не были ли фигурки частью общего злобного плана посмеяться над ним.
На третью ночь их было уже полдюжины. Одна, из обрезков пластика, сидела на раковине в ближайшем туалете, у его каюты во втором блоке. Вторая был в камбузе – ее свернули из листа нори. Третья – вылепленная из герметика – примостилась на спинке стула в мастерской. Еще одна – оригами из фольги – лежала в ящике с инструментами. И проволочный ангел висел над люком во второй блок, где Роб не мог его не заметить, возвращаясь к себе в каюту. Шестой человечек сидел на его подушке. Это была девочка из ватных шариков и фольги: пушистые волосы покрашены в черный, а на маленьком хлопковом лице – крошечная улыбка. Она держала сложенную записку: «Может, позавтракаем в 22:00?»
Роб не умел делать фигурки, но неплохо рисовал от руки. Он пожертвовал страницей из своего дневника и набросал шарж на себя в окружении человечков. Подпись гласила: «Договорились». Повесил рисунок на дверь и лег спать.
Станция жила по 24-часовому расписанию, и для простоты день отсчитывали с начала первой вахты. Так что в 22:00 до подъема даже самых ранних пташек оставался час. В 21:30 Роб закончил налаживать гибкое соединение в одном из дронов и следующие полчаса слонялся, не зная, чем заняться. Отправиться на встречу с таинственным незнакомцем? Принять душ и переодеться?
К 21:45 Роб решил не отступать и встретить таинственного корреспондента лицом к лицу, кем бы он ни оказался. Если кто-то столь изощренно решил макнуть его в дерьмо из-за смерти Анри, то он был полной задницей, и ему следовало сказать об этом прямо в глаза.
В 21:50 Роб весь на нервах сидел в камбузе, думая, не были ли человечки дурацкой шуткой. Но ровно в 22:00 появилась Алисия Неогри и щелкнула выключателем.
– Почему ты сидишь в темноте? – спросила она.
– О, я…
– Залег в засаде, чтобы подсмотреть, кто придет? – Она поставила на стол человечка, сделанного из пластиковых трубочек. – Что у нас на завтрак?