Темная комната
Шрифт:
– Послушай, Михаэль. Таких случаев за все годы было три, максимум четыре. Да, он напивался пьяным, раздражался, и мы уходили, пережидали это на улице. Но это было, как я уже сказал, своего рода исключение и только.
Бернт сердито улыбается. Они молча едят, а Миха думает.
Возможно, он прав.
Я нахожу совпадения, наверно, потому, что нарочно их ищу, а не потому, что они на самом деле существуют.
Опа
– Как ты думаешь, опа кого-нибудь убивал?
Дядя отводит глаза. Миха до отказа набивает рот. Ему приходит на ум, что и дядя может сделать то же самое. И тогда они оба притворятся, будто Миха ничего такого не спрашивал. Но Бернт отвечает.
– Он был солдат.
– Он был в SS.
– Waffen SS, Миха. Солдат.
Миха ждет еще немного, хотя знает, что это весь ответ, и больше ничего спрашивать не решается.
Выходной. Первый день лета, острые зеленые листочки. К завтраку Мина покупает свежего хлеба и заявляет, что они поедут за город и, может быть, останутся там ночевать.
– Меня сегодня утром не тошнило. Ничуть.
Улыбаясь, она закладывает в тостер новый ломтик хлеба, наливает еще стакан сока, кладет ноги на Михины колени.
– В Таунус?
Здорово будет видеть, с каким удовольствием Мина уплетает обед на свежем воздухе.
– Может, в Одер Фогельсберг? Возьмем у Сема машину. Найдем гостиницу, а завтра к вечеру вернемся.
– Пойдем пешком. Мы еще долго не сможем ходить в походы, когда он появится.
Миха кладет руку на ее пока еще плоский живот. Мина улыбается.
– Как хочешь.
– Ага, отлично. Я схожу в подвал за палаткой.
Когда Миха поднимается обратно, Мина говорит:
– Это здорово. Правда, это замечательно?
– Да, конечно.
И целует ее. Он понимает, что она хочет сказать: оставь деда Аскана дома.
Миха о нем не упоминает, смеется и улыбается все выходные. Он весел и счастлив с Миной и будущим малышом. Но Аскана он дома не оставил. Даже когда Мина разводит костер, а Миха составляет список имен для ребенка, опа сидит рядом с ним на холодной вечерней траве.
Звонит телефон,
– Десять уже было. В будни не следует звонить после десяти вечера.
Миха держит Мину за руки. По громкой связи гулко разносится голос Луизы.
– Послушай-ка, братец, я не знаю, зачем тебе это надо, но прошу, будь поосторожнее, самую малость поосторожнее, ладно? И не вздумай донимать бабушку глупыми вопросами, как Бернта, потому что иначе ты еще хуже, чем я думала. А если ты меня сейчас слышишь, а ты меня слышишь, держу пари, тогда ты к тому же и трус несчастный.
Секунду-другую она громко дышит – и бросает трубку.
– Господи, Михаэль! Что ты натворил?
Миха на кухне помогает маме готовить обед. Ему не по себе. Мать откидывает волосы с лица, она тоже нервничает. Это видно по глазам.
Бернт рассказал Инге, та рассказала Луизе и заодно, наверное, мутти. Несомненно, мутти в курсе.
Миха не знает, нужно ли что-нибудь говорить.
– Михаэль!
Он перестает орудовать ножом и смотрит на мать. Смерив его взглядом, она отворачивается к открытой духовке.
– Мне просто стало интересно, почему его так долго не было. Почему русские его держали.
– Много кого держали. Это было в порядке вещей. И так было почти у всех моих одноклассников. Если отцы не погибали – значит, оказывались в плену.
– Знаю. Но может быть, не все были пленными. Простыми пленными.
Мать захлопывает духовку.
– Он ничего не делал, Михаэль.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю.
– Ты тоже интересовалась?
– Нет. Разумеется, нет.
– Ты его спрашивала?
– Не пришлось.
– Тогда откуда ты знаешь? Как ты можешь знать?
– Да потому что я знала своего отца. Ты его никогда по-настоящему не знал, Михаэль, ты был слишком маленький.
– Так все просто?
– Да.
– Ну да, конечно. Поэтому мне и возразить нельзя, да? Я ведь никогда не узнаю его так, как ты, верно?
В горле пульсирует кровь. Никогда прежде они так не разговаривали. Мать нахмуривается.
– Да. Верно.
– Тебе было тринадцать, когда он вернулся.
– Двенадцать.
– Тогда и ты его не знала. Он всю твою жизнь отсутствовал.