Темная комната
Шрифт:
– Ты что-нибудь нашел?
– Нет. Нет пока.
– Понятно.
Трамваи останавливается, заходят люди. Они сидят в молчании одну остановку, другую. Потом Мина берет Миху за руку, и напряжение уходит.
Ома была фашистом. И опа тоже.
Для него это пока не вполне ясно, едва проступает, и все-таки очевидно.
Миха закрывает глаза. Держит Мину за руку.
В университете тоже есть собрание видеоматериалов. На рождественских каникулах Миха обследует две полки документальных лент. Библиотека в те дни почти пуста. В кабинках, кроме него, никого нет, но он все равно смотрит с наушниками.
Холодно. На улицах наледь, и старики, чтобы не упасть, осторожно семенят по мостовой. В здании отопление едва работает, и Миха сидит в пальто.
После обеда в столовой его клонит ко сну. Сидя в холодной комнате, он перематывает кассеты, делает пометки. Еще ниже сползает со стула, ненадолго опирается щекой на руку. По мере того как он погружается в дрему, пленка жужжит все тише. Когда просыпается, кассета все играет. Генрих Гиммлер обходит шеренги салютующих эсэсовцев. Подбородок упирается в ворот, пояс на пальто завязан высоко под грудью.
Наушники выпали, в ушах звенит тишина. Миха дышит громко и глубоко, словно еще спит. Память строчит фактами из жизни Гиммлера. Школьный учитель. Держал у себя экземпляры «Майн Кампф» в переплете из человеческой кожи. Говорил, что эсэсовцы – лицензионные убийцы, у них есть право убивать евреев. Великие нации маршируют по тысячам трупов. Что-то вроде этого.
Гиммлер покончил с собой. Оператор заснял то, что нашли. Теперь Миха это смотрит. Мертвый Гиммлер лежит на голых досках, кулачками сжимая одеяло под подбородком. На нем очки; проволочные кругляшки над закрытыми глазами. Губы сжаты, рот от яда перекошен, на тонких усиках пятнышки крови. Комната, которую он выбрал, уставлена стульями. Будто в классе. Окно, деревянный пол. Избежал суда. Жалкая смерть в конце коридора.
Миха вынимает кассету и, раздраженный, отправляется на автобусе домой. Под ногами хрустит рыхлый снег.
– Может статься, опа им восхищался.
Он лежит в постели с Миной и беседует с ней в темноте.
– Возможно, он с ним встречался, может, дотрагивался до него. Может быть, Гиммлер его воодушевлял.
– Ммм…
– А ты смогла бы восхищаться Гиммлером?
– Нет, но я ведь знаю, что он сделал. Мне он противен, потому что он фашист.
– Да, но опа мне не противен.
– Это совсем другое.
– Как так?
– А вот так. Он твой дед. Если бы Гиммлер был тебе дедом, он бы не был противен. И, увидев его мертвым, ты расстроился бы, а не разозлился.
– Тебе
– Я не знала деда Аскана.
– Но сейчас, когда ты смотришь у бабушки фотографии?
– Вроде той, что ты украл?
– Просто фотографии, любые фотографии. Когда я о нем говорю?
– Для меня он не фашист.
– А кто тогда?
– Твой опа, Кетин муж, отец Катрин. Не знаю. Все сразу.
Миха глядит на Мину, но та говорит с закрытыми глазами.
– А для тебя он кто?
– Мой опа. В большей степени. Но теперь он иногда становится фашистом.
– Он тебе противен?
– Нет.
– А когда он становится фашистом?
– Нет.
– А ты думаешь, что должен быть противен?
– Да.
Мина вздыхает. Глаза по-прежнему закрыты. Натягивает одеяло на грудь, зажав кулачками под подбородком. Миха вздрагивает.
– Так как ты его различаешь? Когда он опа, а когда фашист?
– Не знаю, разные ощущения. Холодно.
– Холодно?
Подавшись вперед, Миха вытягивает одеяло из Мининых кулачков. Она открывает глаза и хмурится.
– Прости. Просто ты так нехорошо держала одеяло.
Мина приносит с работы видеокассету.
– Я подумала, что тебе это будет интересно. Ее Сабина принесла. Она говорит, что это здорово. Это один ее друг. В прошлом году он ездил в Израиль и снял кассету.
– Ты рассказала Сабине об опа?
Михаэль забаррикадировался за кухонным столом, курит. Мина садится.
– Нет, Миха, нет, конечно. Мы просто разговаривали. Само всплыло. Будем смотреть? Кажется, это и впрямь здорово.
Под палящим солнцем стоит старик и вспоминает свою школу, которая была там, где холода. Тогда у него семья была немецкая, говорит он. Немцы, которые были евреями. Евреи, которые были немцами. Между ними не было дефиса, не было черты: не было внутри места, где бы начинался один и заканчивался другой.
На широкой софе рядом с автором фильма сидит старуха. Он обнаружил снимок дома, где она родилась, и привез его ей в подарок, из Берлина в Тель-Авив. Она берет снимок и смотрит, и какое-то время они молчат. Режиссер спрашивает: «Что вы испытываете, глядя на эту фотографию?» Старуха отвечает: «Ничего». По-немецки: Gar nichts. Ничего. Когда интервью окончено, она не отдает снимок. «Можно, я возьму его себе? Можно, я возьму?» – «Да, конечно. Это для вас».
Мина плачет над старухой и ее старым домом, и Михаэль, обхватив ее руками, растягивается на софе.