Темная комната

Сейфферт Рейчел

– Замечательно, спасибо, Михаэль. А ты?

– Неплохо. Хорошо.

– Как в школе? Какие страсти кипят в учительской?

– Слава богу, никаких. Только на большой перемене местные бои за сферы влияния.

– Что ж, герр Лехнер, я голодна, а Мина сказала, что сегодня твоя очередь готовить.

Луиза опять заходится смехом, а Мина улыбается ему из другого угла комнаты.

– Неправда. Я просто сказала, что нужно дождаться тебя.

Поднимает

бокал, чтобы произнести тост. Луиза тоже протягивает бокал, с улыбкой, которую Миха не в силах разгадать. Луиза, Луиза, Луиза. Боже.

– Ты что, хочешь остаться на обед?

– Ого! Мина! С тобой он такой же противный?

– Хватит, давайте готовить еду.

Мина подходит к холодильнику, открывает, и оттуда на кухонный пол падает свет… Из-под воротника у нее торчит этикетка, Миха дотягивается и заправляет ее внутрь.

– Доеду-ка я до мутти с фати, верну машину. Я недолго.

Луиза поднимается и наливает себе еще вина.

– Ты брал у мутти машину? Ты опять курил в маминой машине? Даже отсюда я чувствую, как от тебя пахнет, Миха. Она никогда тебя не ругает, но она терпеть этого не может, сам знаешь.

Михаэль ничего не отвечает, только улыбается и кивает. Сидящая рядом на полу Мина кладет ему на голень руку и подмигивает.

– Купишь хлеба? Нам нужен хлеб.

Михаэль вытряхивает пепельницы и первые несколько минут едет с открытым окном. Мутти и фати, Катрин и Пауль. Двое детей, внуков нет, женаты тридцать три года, живут за городом. В двенадцати километрах: это полчаса поездом, а на машине не больше двадцати минут. Ранний вечер, машин мало, автобан пуст. Пятнадцать. Мать накрыла стол в расчете на него.

– Хоть немного, а? Поешь и поедешь.

Мать Михаэля рано вышла на пенсию. И за полгода никак не может привыкнуть к безделью. «Я женщина молодая, – говорит она. – Мне нужно чем-нибудь заниматься». Каждую неделю у нее новое хобби. Предупредив по телефону Мину, Михаэль остается на ужин, а затем отец отвозит его домой.

– С тех пор как твоя матушка уволилась, она сама сходит с ума и меня сводит.

– Скоро твоя очередь.

– Она пусть работает, а я буду заниматься садом, изучать испанский, йогу, астрономию.

– Да ты просто завидуешь, фати, вот и все.

– Завидую? Много хуже, сын. Мне скучно.

Михаэль смеется, свет фонарей расплывается по стеклу. Фати. Родился в 1934 году, мутти – в 1941-м: один в начале, другая – в

середине всего этого. Отец немного успокоился. Расспрашивает о школе, о Мине, но Михаэль видит, как в его глазах срабатывает переключатель: с воскресенья на понедельник, с дома на службу, с сына на работу. Михаэль говорит, что заедет через неделю, привезет Мину, привезет вина. Отец улыбается, автоматически поднимается стекло, и он уезжает, устремив взгляд в день грядущий.

Утром, перед уходом на работу, Мина будит Михаэля. За окном еще темно. Он слышит запах кофе; во рту – привкус сигарет. Опять. Он сжимает губы, когда она его целует.

– Вечером у Сема день рождения, помнишь? Я приду прямо с работы.

Одеваясь, он смотрит, как она на велосипеде переезжает улицу.

Ясмин Деврим; Мина; физиотерапевт; любовь всей моей жизни.

Миха варит кофе, ест рогалик с медом. Я и Луиза, фати и мутти, ома и опа. Опа, и опа, и опа. Стоя у окна, полусонный Миха ткет семейные нити – лицо, изнанка; перечисляет, вносит в список, пробираясь вглубь и вширь.

Опа Аскан. Опа Аскан. Опа Аскан Белль.

Хотя все это происходит где-то внутри, на автомате, это не совсем бессознательный процесс. Михаэль хорошо ориентируется в своих воображаемых картах. Он четко знает, куда они его ведут.

Сегодня первый день августовских каникул. Михе бы проверять тетради, приготовиться ко дню рождения, купить Мининому брату подарок. А он под дождем катит в университет. Идет в библиотеку. Садится к компьютеру и вызывает каталог. Набирает «холокост», выписывает индексы и находит полки. Сегодня он только читает корешки. Черное, золотое, красное тиснение. Зеленые, коричневые, синие переплеты. Бесконечные полки.

* * *

Почему именно теперь?

Михаэль все время задает себе этот вопрос.

Мы узнали о холокосте еще в школе. Ездили в ближайший лагерь, смотрели документы, писали сочинения. Я помню, как плакал наш учитель. Дело было в лагере. Он вышел на улицу, пока мы ели там в столовой. Мы думали, что он пошел покурить, но когда он вернулся, у него были красные глаза.

Миха не помнит, плакал ли он сам. Думаю, что не плакал.

Недавно отмечали день рождения дяди Бернта, маминого младшего брата. Всей семьей ходили в ресторан.

О войне, о холокосте не говорили; они вообще не говорили о прошлом. Только о вехах семейной истории: рождении детей, свадьбах, смертях. И вдруг Миха осознал разницу в возрасте: между рождением мутти и Бернта прошло четырнадцать лет. Дочь до войны, а сын после. Миха никогда раньше об этом всерьез не задумывался: Бернт был всегда просто Бернтом, одновременно и дядей, и двоюродным братом.