Телепупс
Шрифт:
— И мебель будут выносить? — спросил я, небезосновательно ожидая повторения ситуации с паркетом и подвесными потолками в квартире нашего покалеченного продюсера.
— Ты все шутишь.
— Да какие тут. — В кадр влезла камера МВДешного канала «Стража». На заднем фоне щелкали вспышки одинаковых японо-китайских туристов. Экскурсовод нервно махал красным флажком, но на него не обращали внимания. — У Шуры из квартиры уже.
— Серьезно?
— По-моему, серьезней некуда.
— Черт, а я в своей квартире недавно обстановку
— Ты главное не волнуйся.
— Кто бы говорил.
Я представлял себя в эпицентре страшного торнадо, остановить которое было моим истинным предназначением. Я гордо реял буревестником, а окружающие меня гагары занимались собственными делами. По улице туда-сюда шелестели машины, сновали пешеходы, на рекламных экранах по-прежнему что-то рекламировали, по телеку по-прежнему что-то показывали. Торнадо никак не хотело начинаться, а воля народа проявиться. Моя пингвинья тушка глупо пряталась во дворе старого петербургского дома обильно украшенного лепниной.
Настоящий кошмар. Хичкок в России.
Лучше бы я продолжал бы трудиться в сфере общественного питания. А еще лучше, вернулся бы в родные пенаты и устроился каким-нибудь… Ну, я не знаю. Литературным критиком или учителем русской словесности. Тогда бы уж точно не пришлось заниматься такой дребеденью как выборы, реклама, бесконечная текила, рулетка и бабы. Так и представляю. Прихожу вечером домой уставший и счастливый, падаю на диван и до утра размышляю о своей бессмертной душе. Почему о ней? Так ведь невозможно размышлять ни о чем другом на голодный желудок и без секса.
Никаких приколов. Фарш фрейдизма с марксизмом.
Да. Я не meddle. Я не принадлежу к petit bourgeois. Я просто на них работаю.
Вот только одного понять не могу — почему же мне, черт подери, по-прежнему хреново?!
Некоторые думают, что от подобных мыслей спасает алкоголь. Фигня. Ничего от таких мыслей не спасает. Выпивка только ухудшает состояние, превращая тебя в беспомощную рохлю, которая поминутно готова разрыдаться, лишь бы нашлась подходящая жилетка. Так что, если пить, то непременно в одиночестве.
Не надо никаких друзей детства, юности или коллег. Друзей «по жизни» тем более. Большинство из них только и ждет, чтобы наслушаться твоих эксклюзивных стонов о том, что все вокруг «сволочи» и лишь они «старые, верные» опора в нелегкой жизни нормального человека. На самом деле ты так не думаешь, и твоя неискренность лишь ухудшает и без того паршивое настроение, которое тянет дружную компанию все глубже на дно бутылки.
А еще всем окружающим ясно как Божий день, что очень трудно претендовать на нормальность, если ты дошел до такого состояния, что поминутно бросаешься в объятья хоть кого-нибудь с криком «Спасите!». У тебя либо что-то с психикой, либо ты алкоголик. Часто и то и другое сразу. Рано или поздно окружающие это просекают и начинают от тебя брезгливо отворачиваться. Слабаки никому не нравятся кроме таких же потенциальных слабаков. Их терпят. В свою очередь, безвольные выпивохи жаждут понимания и ради этого сомнительного ощущения терпят всеобщую брезгливость.
Чтобы не напрягаться самому и не напрягать других, лучше всего запереться одному в доме (номере гостиницы, бане, на даче и т. д.) взять бутылку (лучше две) и минимум закуски.
Жалко, но такие возможности похожи на уссурийских тигров — их популяция сокращается, а сами они на грани вымирания. На работе за тобой охотятся бдительные коллеги, а дома родственники. Пичкают советами вперемешку с таблетками и дружно советуют вспомнить, что жизнь не кончилась, а следующий день рабочий.
«Я подумаю об этом завтра», — говорила Скарлет О`Хара.
Замените слово «думать» на слово «выпью» или «напьюсь» и через полгода вы превратитесь в образцового белого воротничка, готового управлять плантацией и сотней другой негров. Ой, простите. Сотней другой афро-американцев. Правда, для этого надо иметь настоящий американский характер ирландского происхождения, которого, увы, у меня нет. Впрочем, нет его и у многих других. Вместо него есть, маленькая фляжечка, которую я пользую тайком от своих церберов. Повышаю градус кипения разума, подливая коньяк в кофе, чай, кока-колу… И не надо ждать никакого завтра.
Завтра не существует. Есть только сегодня.
— Ох, и влипнете вы, Василий Иванович, — провидчески качал головой Федя.
— Экий ты пессимист, — улыбался я ему и шел в самое пекло, к людям.
Людей было много и им — людям — было весело. Под окнами избиркома праздновали начало «Губернатор-Шоу».
Сытые, ухоженные, радостные граждане, гражданки и несовершеннолетние гражданята разбредались по бутикам, магазинам и лавкам. Воскресная прогулка по достопримечательностям потребительского рая. Ах, какая блузочка! Ах, какой жакетик! Ах, какой пиджак! Ботинки! Телевизор! Мама, купи мороженое! Камера! Коммуникатор! Авто! Лица упитанных глупоглазастых младенцев, блузопрозрачные груди женщин, полубоксовые затылки мужчин, надувные шарики, свистелки, кричалки, гуделки, телефонные позывные и разговоры, разговоры, разговоры.
Если бы Эйзенштейн решил снять ремейк своей соцклассики на современном материале или ее продолжение «Броненосец „Потемкин“ — 2», одна единственная колясочка на лестнице смотрелась бы убого. Десятки. Сотни. Тарантино отдыхает. А солдаты идут и идут. Блестящие сапоги. По пятнам крови и киселю несформировавшихся мозгов, по брошенным мобилам, шляпкам и перчаткам, по ручонкам и ножкам. Штыками их, штыками. Крик и слезы взбесившихся русских антиглобалистов…
Несмотря на начинающий сереть вечер и имманентно серые фасады домов, улица играла всеми цветами радуги, как во время берлинского Love-parade.
Осторожно! На свободе сумрачный нордический гений.
Кое-где играла музыка, кое-кто пел хором и раскачивался в такт. Тонка, слишком тонка грань между всенародным гулянием и всенародным протестом. Также как между выпившим и пьяным. Всего несколько рюмок.
Чем ближе к избиркому, тем громче и пьянее голоса людей-рыб. Что они говорят? кричат? смеются? Их не слышно за поп-какофонией. Какой там «pop»! Настоящая жопа.
Кругом софиты подсветки и фосфорицирующие транспаранты, на которых разными шрифтами блестят лозунги: