Тебя одну

Тодорова Елена

В песне группы Hozier[1] есть такая фраза: «Молись в опочивальне».

И я испытываю такую потребность.

Только вот…

Имею ли я право вновь обратиться к Богу? После всего, что мы натворили? После того, что хотим сделать? После того, что я не могу себе запретить чувствовать?

Дверь в спальню открывается, и мою кожу тотчас осыпает мурашками. Не потому, что где-то прорвался сквозняк… А потому что я моментально ощущаю присутствие мужчины, с которым провела шесть разных жизней и решилась разделить

седьмую.

Семь раз мое женское начало против него бунтовало. И семь раз оно было им сломлено. Что бы я ни говорила, но сейчас внутри меня есть и то сопротивление, и та покорность. Сталкиваясь, эти две силы борются за власть. Вопрос в том, кто победит этой ночью? Кому из двух личин я отдам бразды правления? Той, что держится до последнего? Или той, что готова склониться перед его волей?

Самостоятельно обернуться, столкнуться со сдирающим слой за слоем кожу взглядом и двинуться ему навстречу — это как снять одну ногу с проволоки и застыть над пропастью в ужасающе неустойчивой позиции.

Но именно это я и делаю.

— На колени я не встану. И сзади тоже не хочу, — выставляю условия, невзирая на то, что тело предательски трясется. — Никакого минета, анала и прочего…

Фильфиневич внимает моим словам слабо. Если не сказать, что совсем никак. Схватив меня за предплечье, небрежно подтаскивает к кровати и опрокидывает на матрас, словно у меня нет ни независимости, ни веса.

Отползая к изголовью, неосознанно наблюдаю за тем, как Дима избавляется от рубашки и джинсов.

Широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги, бугрящиеся мышцы, рост в потолок — ох уж эта неотесанная мужская красота. Никаким стилем ее не смягчить.

Каждое движение Фильфиневича кажется выверенным, будто он вынужден контролировать не только выражение лица, но и жесты. Четко прорисованные мускулы переплетаются с рельефом выпуклых вен — первое, что крепче всего цепляет взгляд. Поблескивающая даже в тусклом свете лампы влагой смуглая кожа — второе, что выдает его напряжение.

И вместе с тем…

Будь я трижды проклята, но в этот миг он излучает ту самую силу, которая деформирует мою физическую оболочку, поддает коррозии мои нервы и вытравливает остатки свободной воли.

— Ноги раздвинь, — последнее, что я улавливаю, прежде чем Дима накрывает мое тело своим.

Он ошпаривает, раздавливает, лишает воздуха, но я не уверена, что так уж ненавижу это.

[1] Отсылка к песне «Take Me To Church».

18

Вся Шмидт — гребаный миф,

в котором мне уготована мучительная смерть.

Люцифер, чудовище, варвар… Кто я там еще у нее?

Да, падший. Да, черт возьми, сатана. Но и она ни хрена не святая. Тот еще бес в юбке! Если я громил города, то Фиалка,

в угоду своим страстям, играла хитрее и жестче, разрушая меня.

Неделю наблюдал, прежде чем укрепился в понимании: все ее прогибы по договору — гребаный троянский конь. Набитая осколками махина заряжена, чтобы вновь разнести меня в пыль. И все, конечно, из-за беременности Беллы. Если бы не пузо, Шмидт бы в мою сторону даже не плюнула — логика в два хода. Именно ребенок вскрыл в ней ящик Пандоры.

И нет, на связи не моя чеканутая ипохондрическая мнительность.

Взять хотя бы сегодняшний выход… Сука, до спазма в горле.

На кой хуй так вырядилась? Приказа-то я не давал. А Шмидт вдруг сама, по своей воле. С добром? Не верю я в такие сказки.

Мать вашу… Одних воспоминаний достаточно, чтобы словить ебаный нервный тик.

Расчехлять вискарь рисково. Глушу шампунь в надежде, что вставит как надо. Трезвым к ней переть — не вариант.

Глоток. Перед глазами снова искры золота и все подсвеченное.

Сука, было куда проще, когда Шмидт маскировалась и держала свою чертову красоту за семью печатями. Тогда хоть и вырывало почву из-под ног, но не так резко — было время сгруппироваться перед падением. Сейчас же, когда лупит прямо в голову, ноги моментально складываются. Рассчитывать на мягкую посадку при таком сценарии — утопия. До сих пор в голове звенит.

Коня зафиксировал, да. С этим все четко. Возврат? Даже не рассматривал.

Режим самурая мигает зеленым. Живем-то не один раз.

Труба зовет. На авось, и в бой. Соскользнув с барного стула, тащусь наверх. Тащусь, может, и не особо резво, но без тормозов. Только у двери в спальню беру паузу.

Не склоняя головы, выдаю короткую молитву на фарт.

Что за веру я исповедую? В этом вопросе давно потерян. Ныне внутри гребаный Рагнарек — огонь, хаос и разруха. Еще секунда, и я взлечу на воздух.

Так что без адресата: услышьте, хоть кто-нибудь.

Вхожу в спальню, выкатывая решительность, которой в реале херов мизер, и, предусмотрительно ограничивая зону боевых действий, плотно притягиваю за собой дверь.

Шмидт у окна.

И на ней не то чтобы нет чертового платья… На ней вообще нихуя нет.

Все по плану. В рамках договора.

Но, сука…

Дыхание перехватывает. Отвешиваю челюсть, чтобы поступило хоть что-то — рот и глотку сушит. Краснею, как никчемный салага. И дело, конечно, не в скульптурной красоте прямой спины. Причина конфликта расположена ниже.

Разлом психики.

Незаметно, но, блядь, неотвратимо начинаю заикаться в собственных мыслях.

Последняя неделя… Эта безумная неделя… Жить с Фиалкой… Мать вашу, спать под одной крышей и не дожимать до исчерпывающих выполнений обязательств было каторгой. А я, напомню, в курсах, с чем сравниваю.