Тебе посвящается

Бременер Макс Соломонович

Рома смолк.

Признаваться в обиде, которую уже заранее, наперед, он объявил глупой, я не хотел. Заверять его, что реши­тельно ничего не произошло, – тоже. И вообще, к чему объясняться?

– Спешу сейчас. Бегу... – отвечал я уклончиво.

– Ладно, – сказал он, легко меня отпуская. – Вече­ром, надеюсь, будешь свободен.

Это прозвучало мне вслед не как вопрос, а, что ли, как напоминание о само собой разумеющемся.

– Не буду, – отвечал я тоже вскользь, очень доволь­ный тем, что это правда. –

Я приглашен в гости. Пока!

Мне было очень приятно произнести это – почти так же, как когда-то сказать дома: «Провожал мать товари­ща, спешившего на пленум». А довольно давно это было!.. Хотя не так уж...

Афанасий зашел за мной даже раньше, чем мы уговорились. Он был наряден, возбужден и сильно суетился:

– Володя, галстук не очень пижонский? Что брюки внизу обтрепаны, не заметно? Сойдет, а? Слушай, я не очень жирный? Анферов мне сказал, что я жирный па­рень. Спортом, говорит, позанимайся. По-твоему, ничего? А сзади?..

– Ничего. И потом, все равно тебе сегодня уж не успеть похудеть, как бы там ни было.

– Сегодня? Да, сегодня, верно, не успеть, – согласил­ся Афанасий и расхохотался. – Это ты остроумно за­метил!

Но сам я не находил в своем замечании ничего остро­умного. Оно было, как любит выражаться моя мама, ре­зонным. Не больше.

Я недоуменно пожал плечами.

– Между прочим, у Зои побольше остри, – продол­жал Афанасий, не обратив на это внимания. – На инст­рументах ты, кстати, не играешь?

– На каких?

– На музыкальных.

– Нет. А что?

– А то, что я, понимаешь, тоже не умею. У них там рояль есть. Умел бы я, сел бы и сыграл попурри какое-нибудь... Надо будет нам побольше шутить, – закончил он озабоченно. – Ты знаешь веселые истории?

Веселых историй я знал немного, но одна случилась недавно со мною самим. Я застрял в лифте за полчаса до начала спектакля, на который собирался идти вместе с родителями. Кто-то побежал за монтером, а мама тем временем пыталась просунуть мне еду сквозь металлическую решетку, точно зверю в клетку. Не просовывалось ничего, кроме сосисок, которые, к счастью, оказались у соседей... В театр мы немного опоздали.

Афанасий сказал, что история, пожалуй, забавная, но для сегодняшнего случая никуда не годится.

Я не обиделся и не спросил почему, но он сам стал объяснять мне:

– Понимаешь... чуть не забыл тебя предупредить... В общем, умоляю, Володя: сейчас у Зойки – ни слова о театре! Пусть тебе театр, кино, артисты на язык не по­падаются, иначе...

Вероятно, я зарычал, потому что Афанасий, отпрянув, крикнул:

– О музеях – пожалуйста! Ну?.. О картинах там, статуях. А?.. – У него был испуганный взгляд и успокои­тельный голос.

– Что – «Ну»? Что – «А»? – озлился я. – Что за ерунда опять?

– Нет, ты вникни сперва, – сказал он жалобно. – Ты вникни, Володя, если ты друг, –

повторил он жалобно и настойчиво.

– Во что? – спросил я спокойнее.

– А в то, – ответил он, приободрившись. – Вот во что: я Зойку обещал пригласить на балет в Большой театр. Это раз. А в кино, сказал, будем ходить на каждую новинку!

– Чего ж, – сказал я. – И на здоровье.

– А дома денег не дают на театр и кино: не отвлекай­ся, мол, от занятий... И я ее никуда не зову... Никуда не зову, понял? Потому-то и нельзя с ней говорить про кино и театр – вдруг о моем обещании вспомнит?!

– Значит, сама она, думаешь, не вспомнит? – спросил я с насмешкой.

– Если не напоми­нать, конечно, не вспо­мнит. Это же психологи­чески можно объяснить, – сказал он, и тут я подумал, что, дружа с Ромой, Афа­насий у него набрался кое-какой науки. – Само ведь в памяти ничего не всплы­вает. Если по дороге из школы ей не попадется на глаза театральная афиша, если она не услышит слу­чайно, как по радио пере­дают спектакль, если мы какой-нибудь такой темы не коснемся, ничего ей не вспомнится, будь уверен.

– Может быть, – согласился я. – Не знаю. Может быть, этой Зойке правда не попадаются на глаза афиши, может быть, она редко включает радио, но я уж обяза­тельно брякну при ней что-нибудь о балетах или деканах и все тебе испорчу. Лучше я сейчас не пойду с тобой, Афанасий.

– Так о деканах-то – пожалуйста! – залопотал он. – Это с мамой о них не надо... А тут только о театрах, кино... У Зойки. С мамой как раз об этом можно...

– Пожалуй, лучше мне с тобой не ходить, – сказал я и остановился.

– Да брось, да мы уже пришли! – Тут Афанасий крепко взял меня под руку. – Вот в этом доме живет Зоя. А вот, между прочим, эти девочки тоже к ней идут.

Две девочки, очень симпатичные на вид (одна – с виолончелью под мышкой), действительно шли по пере­улку, приближаясь к тому парадному, возле которого остановились мы.

– Ни шагу назад! – крикнул мне Афанасий шутов­ским голосом и оглянулся на девочек. – Здравствуйте! Спешите видеть Володю, он собрался удирать!

– Да ну-у!.. А почему?.. – спросили девочки хором ноющими голосами, точно они меня знали и могли жа­леть о моем уходе.

– Дело есть. Надо, – ответил я, не вдаваясь в по­дробности, кивнул им всем и, высвободив локоть из паль­цев Афанасия, зашагал было прочь.

– No pasaran! – крикнул со смехом Афанасий, ши­роко разведя руки в стороны, и преградил мне дорогу.

Я остановился. «No pasaran»... Недавно я прочел эти слова в чьих-то воспоминаниях об испанской войне, и они запали мне в память. «No pasaran!» – «Они не прой­дут!» – это был клич республиканцев, клятва в том, что революционный Мадрид не будет отдан фашистскому войску Франко. С этими словами шли в неравный смерт­ный бой...