Тебе посвящается

Бременер Макс Соломонович

– Но ты, что ли... Ты, пожалуй, не считаешь себя взрослым человеком, вот что! Да, у меня такое впечатле­ние. Ты, похоже, считаешь, что взрослым станешь, когда кончишь институт. Неверно? Мне кажется, ты иногда ду­маешь: жаль, не скоро это будет... Бывает?

Верно! Бывало, что я так думал. Удивительно, что Ро­ма это знал.

– Я неверно сказал, что ты хороший парень, – про­должал Рома, и тут я просто испугался. – Ты хороший мальчик. Ты будешь еще долго и терпеливо мечтать о по­ступках, которые совершишь, «когда вырастешь боль­шой», когда

тебя будут считать уже взрослым.

– Но я же еще действительно... Ты разве считаешь себя совсем уже взрослым человеком?..

– Считаю. В основном – да. Вообще, по-моему, в на­шем возрасте предстоит не «вырасти большим», а стать взрослым. Стать, понял? – Это прозвучало у него задор­но, лихо, серьезно и... чуточку по-мальчишески все-таки. – Это же определяется поступками, Володя. Я знаю одного студента третьего курса. Он все равно как школьник, только тринадцатого класса. А его одногодок учится на первом курсе вечернего техникума, днем работает на за­воде, женат уже – взрослый человек!

– Потому что он работает, – сказал я.

– Ну конечно. Хотя и студент ведь не обязательно школяр. И старшеклассник не обязательно птенчик...

Рома смолк. Теперь, по-видимому, была моя очередь сказать Роме, что я о нем думаю. Я глубоко вздохнул и начал:

– Из всех, кого я знаю, ты, по-моему...

– Извини, перебью тебя, – спохватился он. – Вот еще что: ты трусоват немного, мне кажется. Когда ты не записался в боксерскую секцию из-за того, что у тебя будто бы нет времени, мне показалось, что на самом деле ты не хочешь рисковать носом. Продолжай, Володя.

Последнее сказано было, пожалуй, тоном председате­ля. Но не это удивило меня – Роме очень часто приходи­лось председательствовать, что и проскользнуло сейчас в манере говорить, – а поразительно было то, что, рас­сказав о случае, когда, ему показалось, я не захотел рисковать носом, он даже не спросил: «Так и было?»

Между тем именно так и было! Непонятно только, как он это узнал. Как мог заметить, что я струсил, когда я без какой-либо заминки или запинки отвечал: «Нет време­ни». Что, кстати, отчасти было правдой.

– Из всех, кого я знаю, – снова начал я с того самого места, на котором Рома меня прервал, – ты, по-моему, са­мый наблюдательный человек... Ты замечаешь столько...

– Пытаюсь... – пробормотал он.

– И... тоже мне по душе, что ты никогда – что бы там ни было! – себя не роняешь. Это...

– Стараюсь, – буркнул он, точно поправляя.

– Еще мне очень нравится... Я прямо завидую тому, какая у тебя выдержка! Она...

– Вырабатываю, – вставил он.

Я осекся.

Опять он одним словом как бы пригасил мою похвалу. И вдруг обнаружилось, что мне больше нечего сказать. На очереди не было ни одной мысли.

– Так-с, – заметил Рома. – Теперь о моих недо­статках.

– Твоих недостатках? Каких?

– Как – каких? – спросил он недоумевая. – О тех, ко­торые ты во мне находишь.

– А если не нахожу?

– Как – не находишь? – переспросил он, начиная

сердиться. – Мы, по-моему, знакомы довольно давно. Что ж, ты не замечал во мне никогда никаких изъянов, ни од­ной дурной черты?

– Как-то не замечал, – признался я. – Нет...

– Значит, по-твоему, у меня нет пороков? – спросил он раздраженно. – Так, что ли, ты считаешь? Довольно странно! Надо, Володя, развивать наблюдательность.

– Конечно, надо, – согласился я. – И потом, ведь мы с тобой еще недавно дружим. Так что, возможно, я еще разгляжу в тебе и недостатки, и слабости, и пороки, – добавил я обнадеживающе.

Конечно, со стороны наш разговор выглядел бы очень странным. И мне самому, когда перед сном я вспомнил о нем, он тоже показался немного диковинным.

Правда, скоро я привык к Роме. Много позже – по­нял его. А пока что мне приходилось трудно...

Рома воспитывал свой характер с великим нетерпени­ем. Он развивал проницательность, тренировал наблюда­тельность и с застенчивой беспощадностью открывал во мне всё новые изъяны. Казалось, он видел меня насквозь.

Но главное – он требовал ответной беспощадности. В этом было все дело! Ибо оттого ли, что я был худшим психологом, чем Рома, или потому, что у него было куда меньше недостатков, чем у меня, – так или иначе, я очень редко отвечал ему «взаимностью». Как-то, правда, я ска­зал Роме, что у него неприятная манера насвистывать, слушая собеседника (действительно так бывало несколь­ко раз, когда я ему о чем-либо рассказывал), но, едва я сделал это критическое замечание, он сейчас же извлек из него урок. И больше не насвистывал, слушая меня, ни разу. А других дурных привычек я у него не обнаружи­вал... Это сердило его:

– За полторы недели я открыл в тебе, Володька, на­верно, десяток – не меньше! – отрицательных черт. А ты – просто смешно! – один раз сделал мне толковое замечание...

Так развивались наши необычные отношения. Меня тяготило лишь то, что я не оправдываю Роминых надежд. Я вспоминал, как бывшие друзья Ромы говорили, что он предъявляет к дружбе невозможные требования. Неуже­ли это были те самые требования, которых не выдержи­ваю я? И может ли быть, что мы раздружимся оттого, что я не нахожу в нем изъянов? Ведь обычно-то расходятся, наоборот, оттого, что находят их друг в друге!

Довольно часто я задавал себе эти вопросы. А Рома тем временем не дремал. Его проницательность не при­туплялась и не знала устали. Стоило мне, между прочим, вскользь упомянуть как-то о Зине Комаровой, и он сейчас же сказал:

– Надо будет пригласить ее к нам в школу. Я уже думал об этом, а потом из головы вылетело. Пусть рас­скажет, как работала над последними ролями. Ребятам будет интересно, а?

– Пожалуй, – ответил я, изо всех сил стараясь рас­сеянно глядеть по сторонам.

– На днях зайду в театр и приглашу ее. Это ты мне удачно напомнил. Кого бы, Володька, взять с собой, чтоб, так сказать, делегация была?