Театр теней
Шрифт:
— Так ведь это сущая ерунда.
— Я и говорю. Просто глупость.
— А я была такой паинькой, — сказала Марта. — Никогда никаких проблем. Член ученического совета. Школьные альбомы и все такое. — Она закатила глаза. — Уверена, я именно поэтому так переживаю из-за Джастина. Я всегда беспокоюсь, когда вижу, что человек делает что-то не так, как положено. — Она помолчала, затем продолжила: — Джастин устраивает пожары. Небольшие, конечно. Пока никакого ущерба. Он постоянно где-то находит спички. Жжет свечи. Как-то раз сжег газеты в камине.
— Как-то это страшновато немного.
— А еще он таскает у меня вещи. Я время от времени нахожу в его комнате украшения. Отругаешь его, а он извинится в ответ, и все. А потом снова
— Соседская собака?
— Ну да. Пишут, что серийные убийцы в детстве любят разводить огонь, мучить животных и все такое. То есть нет, я, конечно, понимаю, что Джастин ничего подобного не делал. Я в этом уверена. Просто бывает иногда, особенно ночью, начинают крутиться в голове страшные мысли. Терри говорит, что это паранойя, что мальчиков всегда восхищает огонь. С другой стороны, Терри волнует не столько то, что ребенок ворует украшения, сколько — не станет ли он голубым.
— Гм.
— Нет, ну Терри — это вообще отдельный разговор.
Сэлли не была до конца уверена, хочет ли Марта, чтобы ее спросили о муже или нет, поэтому промолчала.
— Извините, что я так много о нем говорю…
— О Терри?
— Нет, о Джастине.
— Ну что вы, ваше беспокойство понятно.
— Терри даже слышать не хочет о том, как сильно меня это беспокоит.
Что ж, подумала Барвик, второе упоминание о муже — явно преднамеренное.
— Мой опыт подсказывает, что мужчины вообще мало о чем думают, — сказала она.
— Мне даже сны про Джастина снятся, — продолжала тем временем Марта. — Жуткие, жестокие кошмары. Представляете? Ну что я за мать, если могу представить себе собственного сына вытворяющим такие дикие вещи?
— Вы тревожитесь о нем, это нормально. Родители и должны беспокоиться. Родители, озабоченные поведением собственных детей, — залог нашего выживания как вида.
— Вы так добры, Сэлли, — сказала Марта и замолчала, видимо, раздумывая, не сменить ли тему разговора. И сменила:
— А вам что снится?
Потрясенная этим вопросом, Барвик прижала руку к груди, будто пытаясь подавить изжогу. Жаль, Марта не видела Джастина таким, каким видит его по ночам она: красивым, уверенным в себе, мудрым.
— Что мне снится? — повторила она вопрос. — Парни.
28
Отец всегда считал, что к психологам обращаются только слабаки. «Нельзя всюду искать и находить виноватых. Этим ребятам дай волю, так они саму человеческую природу патологией объявят, — говаривал он. — Людям положено временами грустить. Даже впадать в депрессию. Или испытывать возбуждение. Или страх. Психолог воспринимает эмоции как симптомы заболевания. Для него жизнь сама по себе — это заболевание». Отец Марты — он был ортодонтом — был склонен воспринимать действительность излишне драматично.
В кабинете доктора Морроу, психолога, пахло кожей, алкоголем и доминиканскими сигарами, которые, как предполагала Марта, доктор курил во время пятнадцатиминутного перерыва между визитами пациентов. Она частенько гадала: какие тайны открывают здесь другие пациенты? Что рассказывает ее сын доктору Морроу и какие доктор делает заключения из того, о чем сын молчит. Что доктор записывает в свой блокнотик, что бормочет в диктофончик, о чем он обещает никому не рассказывать и о чем, тем не менее, подробно рассуждает, использует для обоснования своих выводов? Все эти мысли пугали ее, и ее трясло, пока Морроу, грузный, чисто выбритый, с круглой, похожей на шарик шоколадного мороженого на вафельном рожке головой над высоким воротом бежевого свитера, говорил о Джастине, заглядывая время от времени в его тоненькую карту, разложенную на столе.
— Джастин — очень зрелый
— Спасибо, — отозвалась Марта. От улыбки доктора ей сделалось легче, она уже не так боялась, но все еще чувствовала себя не настолько уютно, чтобы называть его «доктор Кит», как Джастин.
— Когда ребенок развитой — это, безусловно, хорошо. Но одновременно и плохо.
— Плохо? — изумился Терри. — Как это?
— Созревание — это процесс, — объяснил доктор Морроу. У него был глубокий голос и ритмичная речь, словно он вел басовую партию в джазовой композиции. — Бог ведь не случайно сделал так, чтобы сначала люди были маленькими. Джастин очень умен, развит физически, что привело к проблемам с адаптацией к школе.
— Я знаю, ребята над ним смеются, — сказала Марта.
— Это пройдет. Наступит время, когда те же самые мальчишки станут ему завидовать. Но для семилетнего он слишком много тревожится. Его заботят вещи, о которых большинство ребят его возраста даже не задумываются.
— Какие, например?
— Например, кто он. Откуда он появился. Зачем он живет. Для большинства детей его возраста ответы на подобные вопросы кажутся вполне очевидными. Они — часть семьи. Их задача сделать так, чтобы взрослые были ими довольны, ну и так далее. У человечества ушли тысячелетия на то, чтобы осознать и выразить словами вопросы, которые Джастин без труда сформулировал и изложил в беседе со мной.
— Так значит, все его странные действия, — встревоженно спросила Марта, — это что? Выражение чувства неудовлетворенности?
— Неудовлетворенности, да. И отчасти, возможно, это попытки экспериментировать. У Джастина необыкновенно развитое самосознание. Сознание собственной индивидуальности. Он воспринимает себя как самостоятельную личность, существующую отдельно от окружающих и даже отдельно от собственного тела. Каждый день он стремится выяснить о себе что-то новое: что за личность заключена в его теле, почему он такой, а не иной. Такое поведение — в частности, увлечение огнем — насторожило бы меня, будь это какой-нибудь другой ребенок. Но в случае с Джастином, я полагаю, это может означать, что он придумывает сам себе испытания, такие, которым судьба, как правило, не подвергает маленьких мальчиков. Не думаю, что ему не хватает внимания или контроля. Не думаю также, что в его намерениях присутствует злой умысел. Думаю, он исследователь. Исследователь собственного сознания. Он у вас… весьма особенный.
Тут Морроу украдкой взглянул на настольный барометр — он делал это почти каждый раз во время подобных консультаций. Этот барометр принадлежал когда-то его отцу. После смерти отца Кит, его братья и сестра — один брат был бухгалтером, другой банкиром, а сестра учительницей — приехали в дом отца в Фили, как ласково называют Филадельфию ее жители, открыли большую бутылку вина, выпили, а потом стали ходить из комнаты в комнату, по очереди выбирая себе что-нибудь из вещей и рассказывая историю, с ними связанную, потому что не хотели, чтобы жизнь их старика растащили по кускам на распродаже имущества. Потрепанный сборник стихов, самодельная настольная игра, джаз на старых виниловых пластинках, вот этот барометр. Отец Кита каждый вечер устанавливал барометр на «О», чтобы утром знать, растет давление или падает. «Похоже, будет дождь, — говорил он, взглянув на прибор. — Я это чувствую». Он всегда был до ужаса скрупулезным во всем, за что брался, — все дети сходились на этом. Конечно, отец каждый вечер смотрел по телевизору новости и знал об изменениях погоды, так что Кит не был безоговорочно уверен в том, что этот чудной прибор на папином столе действительно что-то там измеряет. И все же ему частенько казалось, что его психологические консультации сродни отцовским попыткам предсказывать погоду: к нему на прием приходили дети, и Кит рассказывал их родителям, что он чувствует (или не чувствует), будет ли дождь.