Тайну хранит пещера
Шрифт:
Ночь прошла спокойно. Но привычка последних дней — вставать раньше своих товарищей — дала себя знать. Ни спать, ни нежиться в постели Шарафу больше не хотелось.
С вечера приготовленные дрова только и ждали, чтобы к ним поднесли спичку. Шараф разжег костер, спустился к реке, умылся, зачерпнул ведрами воды для завтрака. Пламя весело потрескивало под казаном, от которого шел дразнящий запах жарившейся баранины.
Подошел к палатке, но будить ребят не стал: завтрак их сам разбудит. Видно, чувствуют уже запах. Вон как Арменак губами вкусно причмокивает!
Подбежала Жучка. Умильно поглядывая
Шараф подошел к приемнику, повернул ручку. Раздался мелодичный перезвон Кремлевских курантов. И расстояние потерялось. Не было ни тысячи километров, ни гор, отрезавших пасеку от остального мира, а рядом была Москва, голос Москвы. Шараф только в прошлом году был в столице, на каникулах. Летел туда с дядей на ТУ-104. Впечатления от виденного остались, и, видно, на всю жизнь.
Здесь вставало солнце, а там, в Москве, была еще ночь. Шарафу казалось, что он опять в Москве, видит Кремль, откуда лился этот знакомый всем серебряный звон.
Словно страницы книги, перелистывал Шараф в памяти впечатления от поездки в Москву.
…Лобное место, где сложил голову Емельян Пугачев. А рядом — скульптура Минина и Пожарского — чудо-богатырей.
Но самое главное, конечно, это Мавзолей, Мавзолей! Там Ленин… Ленин!
С Красной площади Шараф часами не мог уйти. Да разве только он или дядя? Какая она нарядная в дни праздников! Залита солнцем, запружена ликующим народом. Шелест знамен, радостные возгласы, песни….
А в 1941 году нахмурилась Красная площадь. Суровым стал Кремль. На зов Родины поднялся многомиллионный народ. Отсюда солдаты шли в бой, чтобы сломать хребет фашистам. А потом сотни вражеских знамен были брошены к подножию Мавзолея…
— Доброе утро, ребята! Начинаем пионерскую зорьку! Голос диктора вывел юношу из раздумья. Поднялся, подошел к палатке, откинул дверной полог.
— Подъем! Саша, Арменак! Поднимайтесь! — принялся тормошить товарищей Шараф.
Саша откинул одеяло, забросил руки за голову, поморгал, зябко поежился и опять юркнул под одеяло. И с самыми жалобными нотками в голосе стал упрашивать Шарафа.
— Шарафчик, мой хороший, еще пять минут… Только пять минут… Сон досмотреть нужно… Такой интересный сон! Потом Арменаку его за мороженое продам… — приговаривал Саша, словно шелкопряд, закутываясь в одеяло.
— Вот засоня! — не выдержал Арменак. — Я сейчас ему помогу подняться. — Шараф отвернул край одеяла, а Арменак плеснул туда из кружки воду. Саша одним рывком сбросил одеяло, вскочил.
— Эх, какой сон пропал! А с ним — месяц мороженого за счет Арменака!
…А дедушка уже успел побывать на пасеке.
— Да… Дела… — проговорил он, опустившись на кошму. — Проверил контрольный улей, меду — невпроворот. Это — не взяток. Пчелы грабят кого-то. А кого здесь грабить? Камни, что ли? Других пасек-то на сто верст вокруг нет!
И тут Шараф вспомнил, что вчера он заметил, как пчелы свои челночные полеты совершали только в одном направлении— в горы на восток. Об этом
— Завтра с рассветом пойдем в горы, попробуем пройти по маршруту пчел, — предложил Шараф. — Как на это смотрите? Не успеем до ночи — там заночуем…
— Лучше без ночевки, — предложил Саша, не отрываясь от шахматной доски.
— Не согласен! — вскочил Арменак. Задел шахматную доску; кони, пешки посыпались на землю. — Не согласен! — принялся собирать он фигуры,
— С чем ты не согласен, Арменак? С ночевкой? С проигрышем? — лукаво усмехнулся — Нуритдин-ака, пряча в усы улыбку.
— Такая разыгрывалась партия! — Арменак сокрушенно покачал головой. — Тоже сказал Саша — «без ночевки!». А ты знаешь, что такое горы? Да тем более ночью! Нужно быть горцем, чтобы ответить на такой вопрос! Нет, ты не знаешь! Дух захватывает — какой простор! — И повернулся к Шарафу. — Пойдем вдвоем, ему там нечего делать!
Саша как стоял, так и присел на землю, прижав к подбородку колени и охватив их руками.
— Я просто так… Я согласен… — примирительно заговорил он. — Просто в палатке ночевать лучше… Но и В горах, на камнях… тоже можно…
Так и решили: завтра, с рассветом — в поход.
Нуритдин-ака не возражал против такой экскурсии, сам бы пошел, если бы не «чужая нога». Куда с ней? А на внука он надеялся, не впервые в горах, знает их.
…Саша и Арменак, след во след, топали за товарищем. Жучка бежала рядом. Пчелам — хорошо! Дорога прямая, на ней ни камней, ни расселин, ни обрывов под ногами. А ребятам трудно — ни дороги, ни тропинки.
Вдруг Саша остановился. Впереди, шагах в двух, он увидел то, чего так боялся: по камням, почти сливаясь с ними, ползла сероватая, с бурым оттенком, змея. Она воинственно вертела головкой, устрашающе шипела, показывала раздвоенный дергающийся язычок.
— Шараф, Арменак! Сюда!
Ребята мигом очутились рядом: что случилось?
Глаза Саши округлились, веки не мигали. Стоял, не в состоянии произнести ни слова. Стало жарко, в горле пересохло.
— Смотрите! — наконец, крикнул он. — Страшная змея! Вон смотрите, — показал он на уползающее пресмыкающееся. Шараф весело расхохотался. Желтоватый хвост мелькнул в расщелине и исчез. В «страшной змее» он узнал безобидного полоза или, как его еще зовут, желтопузика. Шараф знал: у ядовитых змей голова треугольная, у не ядовитых — овальная. У этой — овальная. Бросился за полозом, схватил за хвост, вытянул из щели извивающееся толстое тело. Ухватил за шею около головы. Держа пленника в вытянутой руке, подошел к товарищу.
— Брось ее, брось! — Саша отступил. — Это — гюрза! Гадюка! Укус смертелен! — С изумлением и страхом он смотрел на Шарафа;
— Не бойся, Саша, — хлопнул по плечу друга Арменак, — это обыкновенный полоз. У него нет яда, но может укусить, если разозлить…
Взял у Шарафа его добычу и обвил холодным телом свою шею. Шараф заразительно смеялся. Саша, осмелев, подошел ближе. Желтопузик махнул хвостом и ударил мальчика по плечу. Саша отлетел в сторону, будто его толкнул кто-то со всей силой. Шараф и Арменак переглянулись, выпустили на волю ужа и, будто ничего не произошло, тронулись дальше. В пути Шараф вынул свой блокнот и голосом, диктора радио прочитал: