Тайна всех (сборник)

Петров Владислав Валентинович

Аверин положил на трафарет чистый лист и принялся за работу. Она не тяготила его, наоборот — успокаивала. Он нанизывал абзац за абзацем, стараясь писать покрасивее, и даже не без удовольствия смирял свой нервный почерк. Вот только что-то опять начало ему мешать. Он весь сосредоточился на письме, тем самым как бы ставя заслон этому «что-то», но продержался недолго. Последние слова дописывались нетвердо — ручка плясала, и неровные буквы наползали одна на другую, как совокупляющиеся жуки.

Добравшись наконец до точки, Аверин поднял глаза и увидел, что мужчина, по-прежнему развалясь на лавке, ест расписной ложкой рисовую кашу из алюминиевого бачка. Рот Аверина наполнился слюной, он вдруг осознал, что зверски голоден — так голоден, что невозможно терпеть.

Перед глазами поплыли блеклые солнца разной величины; желудок сжало, скрутило, превратило и наполненную ледяным дымом воронку. Он подался грудью на стол, не сводя взгляда с мерно двигающихся, похожих на куриную гузку губ мужчины.

От того не укрылась перемена, происшедшая с Авериным. Он перестал есть и потянулся к листку с переписанным набело текстом. Внимательно прочитал и, ничего не сказав, отложил в сторону. Потом натряс в крышку от бачка каши — щедро, с горкой, едва ли не больше просыпав на стол. Разорвал на мелкие кусочки черновик, посыпал кашу этой бумажной приправой и перемешал всей пятерней, как это делают повара с мясным фаршем.

— Ешь, — подтолкнул он миску к Аверину.

Вид толстых поросших темными волосками пальцев, разминающих комки каши, вызвал у Аверина новую ассоциацию, стать же неясную, как и предыдущие; он оттолкнул кашу, но в следующий же квант времени опередил скольжение крышки по столу, схватил ее двумя руками и начал жадно есть, зарывшись в кашу лицом. Он не мог ничего с собой поделать и даже не думал об этом, все было на уровне инстинкта: хотелось есть — и он ел.

Тем временем мужчина снова взял листок и нараспев, все тем же тонким голоском стал выкликать слово за словом.

— Ох, и работка будет тебе, замполит, — сказал он, прервавшись где-то к середине. — Не понимаешь? Ничего, поймешь. Это сейчас твоя голова, как решето. Слушаешь одну фразу и понимаешь, что забыл предыдущую, но это ничего, это — пройдет. Я знаю. Ты хоть и не соединился с нами, но и не совсем чтобы остался сам по себе. Вот я и проговорился... Ха! Ты, конечно, сообразил, что я проговорился, но в чем — понять не можешь. Мыслишки-то небось разбегаются, как тараканы, и догадка твоя превращается в какой-то обрывочек без начала и конца. Точно описываю?.. Хуже того, ты уже начинаешь сомневаться, была ли догадка, или все тебе пригрезилось, — ведь ты и самой загадки не помнишь, а может, и не знал никогда. Вроде есть пятнышко на горизонте, а на что оно намекает и намекает ли вообще...

«Да, туман... туман... что-то связано с туманом...» — подумал Аверина, глотая кашу. И тут же забыл, о чем только что думал, но не огорчился этому и не испытал обычного в таких случаях раздражения.

— ...Я просто вынужден кое-чего тебе рассказать. Не могу молчать, как говаривал один великий

гуманист — вот только фамилию его я забыл. Нее исключаю, впрочем, что вовсе не было у него фамилии... Не могу не рассказать, уж прости, невозможно отказать себе в таком удовольствии. Тебе, кстати, поучительно будет послушать, пусть даже и не запомнишь ничего. Я только сейчас понимаю: это хорошо, что ты сам по себе остался. Будешь не только записывать, но и слушать, и подозреваю даже — слушание станет твоим основным занятием. Тезисы наши мы разовьем, но спешить нечего, когда вечность впереди. И потом — что касается тезисов — есть в них и для меня еще много непонятного. Каюсь: текст сырой и некоторые детали еще предстоит подвергнуть корректировке. Но в принципе это ничего не меняет. Ты, главное, в суть вникай... Э, да ты никак спишь?!

Аверин уже доел кашу и пребывал в сытом расслаблении. Голова его упиралась в ладони, глаза были прикрыты. Он сделал попытку разлепить веки, но в то же мгновение провалился в сон; что удивительно, однако, — продолжал видеть и слышать.

— Ну, спи, спи, — сказал мужчина. — Спи! — Он властно положил руку на лоб Аверину. — Спи и слушай какая любопытная история приключилась, в высшей степени историческая, замечу, история. Жил-был в шумерском городе Шуруппака некто Зиусудра. Точнее, Зиусудрой этот человек назвался много позже, а поначалу он носил другое имя — он сам забыл какое. Глиняные таблички утверждают, что Зиусудра был наследным владетелем Шуруппака и служил своим подданным примером набожности и добронравия. Но о табличках разговор особый. Как бы то ни было, этот человек умел создавать образ, вживаться в него и при этом никогда не отвлекался на мелкие детали. Знаток человеческой природы, он прекрасно понимал: если наставить людей на правильный путь, они сделают конфетку из любого говна. Возможно, как раз поэтому Бог отличил его и назначил, как гласят таблички, «спасителем семени человечества». Четко следуя указаниям Бога, будущий Зиусудра построил большую лодку, сирень ковчег, и успел погрузиться на нее с женой и чадами прежде, чем небо разверзлось дождем, а с севера пришла гигантская волна. Потоп продолжался семь дней и семь ночей, и все это время ковчег преспокойно плавал на поверхности вод. Люди, за исключением вышеупомянутого семейства, утонули, чего, собственно, и добивался Бог, пожелавший наказать их за многочисленные пороки. За успешное осуществление плавания, спасение семени человечества и проявленные при этом мужество и героизм избранник Божий был награжден бессмертием. Тогда-то он и принял имя Зиусудра что означает — «нашедший жизнь долгих дней». Она валялась, а он — нашедший. Умри, лучше не скажешь! По указанию Зиусудры в глиняных табличках была запечатлена допотопная кзазиистория — противоречивая, изобилующая провалами, однако неизменно благосклонная к Зиусудре. Своя рука — владыка. Соответственно, наладили систему сыска, и таблички, толкующие историю иначе, были изъяты и уничтожены все до единой. Так что происхождение клинописи, повествующей о мудром и набожном правителе Зиусудре, сомнительно. Весьма сомнительно! — Мужчина рубанул воздух ладонью, будто отсекал чьи-то возражения. Он так оживился, словно рассказывал не о событиях, канувших во тьму веков, а о том, что было вчера — Но это только начало! Цели своей Бог не достиг: новое человечество оказалось ничуть не лучше прежнего, и через некоторое время все пришлось повторить. К моменту, когда это решение созрело, спаситель семени человечества прочно осел в Аккаде. Жена и дети, сопутствовавшие ему в первом плавании, давно умерли, и даже кости их превратились в пыль, его потомки расплодились, и сам он теперь был женат на своей правнучке в шестьдесят четвертом колене, и дети его приходились ему же правнуками в колене шестьдесят пятом. И опять Бог не нашел для исполнения своего замысла никого лучше Зиусудры. Ну да: старый конь борозды не портит. Получив нужные указания, Зиусудра построил корабль, заполнил трюмы доверху съестными припасами и имуществом, разместил на палубе скот и, взойдя с семьей на борт, убрал сходни. Дальше все пошло по накатанной колес: разверзшееся небо, пришедшая с севера волна и тэ дэ. Грешное человечество снова пошло на корм рыбам. Сойдя через семь дней на выглянувшую из-под воды землю, Зиусудра принял имя Атрахасис, что означает «превосходящий мудростью». Еще бы — конечно, превосходящий! А чтобы убедить тех, кто в этом сомневался, наладили производство табличек, прославляющих Атрахасиса, — с текстами невнятными и противоречивыми, которые каждый мог толковать так и этак, что оказалось весьма удобно для определения заблудших и тайных недоброжелателей. С изготовлением новых клинописей пришлось воспользоваться имевшимся опытом для поиска и уничтожения табличек с упоминаниями о предыдущем потопе — на их фоне подвиги Атрахасиса и лично Бог выглядели как-то не очень серьезно. Но, как видим, вышла недоработка — изъятие произвели не в полном объеме, иначе откуда мы узнали бы о Зиусудре, пусть и вранье какое-то, самим Зиусудрой сочиненное, но узнали-таки — факт налицо! На-ли-цо! — Мужчина опять рубанул воздух, будто вбивая сказанное в сознание спящего, но все слышащего и видящего Аверина. — Потомки Атрахасиса расселились по всему миру, а сам он обосновался в родном Междуречье. Но и на этот раз люди только и делали, что огорчали Бога. В конце концов Бог не выдержат, и Атрахасис вновь получил указание строить корабль. Когда пришла вода, он взял с собой на борт супругу, кое-каких животных и семена. На обновленную землю он ступил под именем Ут-Напишти, означающим «спаситель семени всего живого», а прежнее имя оставил себе в качестве эпитета. Спаситель семени всего живого, превосходящий мудростью — оч-чень неплохо! Нет нужды говорить о попытках разбить все таблички, повествующие о плавании Атрахасиса, — попытках тщетных, коль скоро эти сведения ныне являются достоянием широкой общественности. — Мужчина заглянул в бачок и продолжил печально: — Результат третьего потопа мало отличатся от двух предыдущих. Уже сыновья Ут-Напишти, главные пропагандисты подвигов своего папаши, не отличались высокой нравственностью. Потомки же его после семидесятого колена окончательно погрязли в разврате. Когда Бог, утвердив план нового потопа, явился Ут-Напишти в облике маленькой рыбки, тот беззаботно плескался в водах Ганга. Да, наш герой по неясной причине переселился в Индию. Получив приказ, Ут-Напишти быстро справился с привычным делом. Так случилось, что очередная жена его как раз умерла и жениться за сборами он не успел. Поэтому, когда вода начала подниматься, он выхватил из массы тонущих людей юную девушку Илу, правнучку свою в семьдесят седьмом колене, и совершил с ней нескучное плавание. Позже был пущен слух, будто Илу по просьбе Ут-Напишти Бог создал после потопа. Как бы не так! Доподлинно известно, что, когда корабль наконец-то зацепился днищем за гору Хималаи, на палубе стоял гомон детских голосов. За это плавание Бог наградил Ут-Напишти титулом «прародитель человечества». Впрочем, уже не Ут-Напишти, а Вайвасвату — наш герой опять сменил имя. Чуть ли не вслед за уводящей водой Вайвасвата отправился в Междуречье и лично занялся уничтожением всех упоминаний об Ут-Напишти. Он почти преуспел в этом, но забыл, что, будучи Ут-Напишти, приказал сделать вставку о себе в жизнеописание Бильга-меса. Еще тот, кстати, тип был этот Бильга-мес, но не о нем сейчас речь... Так вот, Вайвасвата допустил промашку, но что тут странного — человек, если он живет бесконечно, может что-то и позабыть! Да что человек — Бог в этом смысле тоже не идеал. Через сто три поколения, после пятого по счету потопа, когда Вайвасвата назвался Девкалионом, Бог опять присвоил ему титул «прародителя человечества», и таким образом наш герой стал дважды прародителем. Сочиняя греческую версию своей биографии, Девкалион объявил себя сыном Прометея, которого, между прочим, никогда не существовало. Но справедливости ради надо сказать, что эта версия была прекрасно разработана — настолько хорошо, что Девкалион отказался от обычной практики уничтожения сведений о предыдущих потопах, да и Бог, похоже, понял бессмысленность заметания следов и сделал вид, что он вообще ни при чем. Потомки Девкалиона и его жены Пирры оказались не лучше, чем люди, населявшие Землю до них. Богу следовало понять, что все дело не во внешних условиях, которые без толку переиначивались всякий раз, а в семени Зиусудры-Атрахасиса-Ут-Напишти-Вайвасваты-Девкалиона, которое оставалось неизменным. Яблочко от яблони, как известно... Ну да ладно! — Мужчина развел руками, как бы подчеркивая неприглядность ситуации. — Бог должен был остановиться и задуматься о перемене тактики. Но не тут-то было: отказываясь признать свое поражение, он стал насылать на Землю потоп за потопом. Началась форменная комедия. Наш герой не успевал обжиться на новом месте, как снова приходилось брать в руки топор и рубанок. Впрочем, «не успевал» — это фигура речи, но что с точки зрения вечности полторы-две тысячи лет? И что любопытно: покинув Междуречье, он никогда больше не поселялся там, где жил до потопа. По-моему, он невероятно устал от своей роли и всякий раз тщетно надеялся спрятаться в каком-нибудь незаметном уголке. Но Бог, как известно, всевидящ и всезнающ. Спаситель-прародитель Девкалион был отыскан в Северной Америке. Выполняя новое поручение по спасению самого себя, он принял, соответственно местным обычаям, экзотическое имя Италапас-койота. Здесь он разгулялся на славу, сочиняя свою биографию, и, думаю, неспроста: Италапас-койоту было что скрывать. По кое-каким намекам могу предположить, что он докатился до элементарной зоофилии. Да и как не докатиться, когда живешь бесконечно, а все время хочется чего-нибудь свеженького. Тем более, что Богу на такие шалости наплевать. Из Америки Италапас-койот перенесся на Филиппины, где, снедаемый честолюбием и жаждой новизны, присвоил — на словах, разумеется, — божественные функции и приписан себе авторство нового потопа... — Мужчина тяжело вздохнул, словно говоря: «А чего еще от него можно было ожидать?» — Бог, как ни странно, закрыл на это глаза и вскоре поручил ему новую миссию. В результате свое филиппинское имя Кабуниан наш герой сменил на вьетнамское Тянг Локо. Во Вьетнаме он тоже объявил себя инициатором потопа и к тому же назвался духом. Хорошо, что не Богом. Потомки несколько переиначили его россказни и, по правде сказать, оболгали Тянг Локо. Во-первых, они наотрез отказались признать его своим прародителем — еще те хошимины, не помнящие родства, а во-вторых, охотно поверив в то, что он дух, отвели ему в своих легендах место духа зла. Этот человек мне глубоко несимпатичен, но я должен быть объективен: никаким духом зла он, конечно, не был, хотя дыма без огня не бывает, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не высказать свои обоснованные предположения в связи со случившимся во Вьетнаме. После очередного потопа Тянг Локо выплыл на Алтае под именем Ульгеня — вот уж в прямом смысле слова выплыл! И между прочим, не один, а в компании шести братьев, что, несомненно, есть одно из следствий темной вьетнамской истории. Кто эти братья, как не соглядатаи, которыми Бог, не надеясь на свое всевидение, обложил Тянг Локо? Похоже, он допек даже Бога. Стоило ему, уже Ульгеню, сделать еще один неверный шаг, и мы бы с тобой здесь не сидели. Но все обошлось. Ульгень вспомнил времена, когда он был мудрым и набожным Зиусудрой, и тряхнул стариной. Не знаю, удалось ли ему обмануть Бога — тот, как ни в чем не бывало, отправил его через сто девятнадцать поколений в очередное плавание, — но сам Ульгень обманулся: он так вошел в роль, что поверил в собственное благочестие. Он стал торжествен и смешон, да к тому же надоел всем скучными проповедями. Я по самую макушку нахлебался его нравоучений. Дело в том, что Ульгень — мой отец. Впрочем, я знал его под именем Ноя. Предыстория плавания Ноя, вкупе с его биографией была на этот раз сочинена виртуозно: хватило шести страничек. Отец с пеной у рта настаивал, что изготовлялось сие сочинение под личным руководством Бога, но при этом, конечно, ни одного прямого доказательства привести не мог — ни одного! Ной попал в собственную ловушку и с удовольствием лепил из... м-м... все того же, не вполне подходящего материала не то что конфетки и тортики, а я бы сказал — воздушные замки. Воздушный замок из говна! Блеск! — Мужчина вскочил на ноги; от резкого движения отлетела пуговица на рубашке; не обращая на это внимания, мужчина закричал совсем уж тонким голосом: — И откуда было взяться доказательствам, если написали эти шесть страничек Симка и Иафетка. Аферисты! И козлы, козлы!.. — Мужчина перевел дух, снова сел и продолжил уже спокойнее: — Написали уже после потопа, когда те, кто мог возразить, были мертвы, а спасенные, повязанные родственными узами, молчали — из благодарности или из страха. Я же был крайне мал, чтобы понимать происходящее, ибо родился в ковчеге, во время плавания. Об этом мои братцы не сказали ни слова и даже наврали, будто я взошел на ковчег с женой, — и я понимаю, почему: хотели в случае чего разделить со мной ответственность. Не вышло, дорогие мои, на-кася выкусите! — Мужчина засмеялся. — Впрочем, разница между правдой и ложью существует лишь в том смысле, что ложь живет своей жизнью, а правда своей. Иногда они встречаются, и возникает неприятное противоречие, но разобраться, что есть что, невозможно, поскольку обе величают себя правдой, причем ложь — на то она и ложь! — выглядит обычно чище и убедительнее. Тому пример — Зиусудра, он же Атрахасис, он же Ут-Напишти, он же Вайвасвата, он же Девкалион, он же Италапас-койот, он же Кабуниан, он же Тянг Локо, он же Ульгень, он же Ной. Про него столько написано и рассказано, что правда утеряна навсегда, ее невозможно восстановить и, даже восстановив, невозможно доказать, что она — правда. Вот и я неединожды солгал сейчас, а поймай меня — докажи! И вот тут, — мужчина поднял руку с растопыренными пальцами к потолку, — вот тут самое время объяснить тебе твою роль. Мы — ты и я — напишем историю единственно правдивую и вообще единственную, ибо, лишь сделав историю единственной, можно сделать ее единственно правдивой. Главная ошибка всех наших предшественников, делателей истории, состояла в том, что они были недостаточно последовательны в применении этой интуитивно найденной ими методы, или бывало, того хуже, ханжески отметали ее, да еще и спускали собак на тех, кто шел верным путем. Кое на кого эти лицемерные нападки очень даже действовали, и они опускали руки, однако применительно к нам такой номер не прошел бы. Причина проста: мы — народ, ибо в отличие от всех прочих делателей истории мы осознаем себя народом. Осознаем ведь, а? Народ же при всем желании не может сфальсифицировать историю, поскольку он ее созидает. Какую создаст — такая и будет. Да! — Мужчина собрал пальцы в кулак и обрушил его на столешницу. — Да, народ созидает историю! Запомни это! — Он коснулся тыльной стороной ладони лба Аверина. — Наша история будет всеобщей.

Я не шучу: наша история и впрямь будет всеобщей про всех и вся. А того, чего в ней не будет, не станет вовсе. Это не значит, что мы кого-то волюнтаристски накажем небытием, — все решит целесообразность. Ноя, например, несмотря на всю мою к нему антипатию, мы сохраним. Первая фраза о нем будет такая: «Жил-был в шумерском городе Шуруппаке мудрый и набожный Зиусудра...» — Мужчина сделал паузу и расхохотался, словно пытался, но не сумел сдержаться; смех, однако, нс разгладил борозды на его лице и не нарушил правильности созданного ими треугольника. — Я должен тебе представиться. Меня зовут... зовут... зовут меня... Меня зовут Ной! — выкрикнул он, задыхаясь от смеха. — Я Ной, нашедший жизнь долгих дней, превосходящий мудростью, дважды прародитель и многократный спаситель семени. Да к тому же еще и богоборец. Да, да! Не надо делать из Бога идиота, который одной рукой топит человечество, а другой спасает его поганое семя. Топить — так топить! Но на его пути всегда вставил я, праведный Ной. Не богоизбранный, а праведный сам по себе. Я человек, и нет ничего прекраснее человека. Раз за разом я спасал человечество, вынужден был скрываться и менять имена, но так и не отступил, пока Бог наконец не понял тщетность своих потуг и не сдался. Тогда выяснилось, что это не настоящим Бог, не истинный. Я сорвал с него маску, и под ней оказалось мурло самозванца. А настоящий — вот он! — Мужчина помахал перед Авериным листком с текстом. — Я открою настоящего Бога, верну ему застарелый должок. Ведь это он, и никто иной, создал человека по образу и подобию своему, нарек человеку имя Зиусудра, поднял из безвидного праха город Шуруппак вкупе со всем Шумером и предначертал Зиусудре путь от лжебога к себе, Богу истинному, путь обретения имени Ноя. Впрочем, — мужчина понизил голос до шепота и склонился к самому уху Аверина, — скажу тебе по секрету: очень может быть, что истинного Бога тоже нет и не было никогда, так что место вакантно. И кто-то его займет... ой, займет... Ну же, ну!.. Лови меня на противоречии: то говорю, что Бог создал человека, сиречь меня, то утверждаю, что Бога не существует... Молчишь? И поступаешь мудро: никакого противоречия нет. Хотя не скрою: вопрос этот мною еще недостаточно проработан. Откуда-то я сам должен был взяться. В конце концов Бот поначалу мог и существовать, но потом, создав меня, посчитал свою задачу выполненной и самоуничтожился, передав мне в некотором роде полномочия... По ходу дела разберемся — может быть, и вовсе обойдем эту скользкую тему. Задача наша не в объяснениях-разъяснениях; если сумеем создать теорию построения фундамента справедливого общества — красиво сказал, а? — все остальное спишется... Не смейся! — Мужчина взмахнул руками, словно хотел остановить Аверина, хотя тот продолжал сидеть с каменным лицом. — Не вздумай смеяться. Идея не первой свежести, но все равно правильная. Правильная, потому что верная. — Мужчина перевел дух. — И кому, как не мне, рассуждать о справедливости, ибо никто не познал столько несправедливости, сколько я. Ульгень-Ной родил троих сыновей, и мир по праву следовало делить на троих. Но Сим и Иафет держались иного мнения. Как же — еще не взойдя на ковчег, они уже все разделили в сердцах своих. С рождения я был костью в их ненасытных глотках. Сначала они не показывали недовольства и даже возрадовались лицемерно моему появлению на свет. Их уделом стало терпение, они ждали моего промаха и дождались, конечно. К несчастью моему, воды потопа, отходя, оставили на камнях лозу, которая принялась и дала плоды. Перебродивший сок плодов ее оказался любезен Ною. Он пил из года в год все пуще, пил, пил и допился до энцефалопатии. Проще говоря, почти перестал соображать. Делириум трементс, знаете ли. И по мере того как отказывал мозг Ноя, росла его вера в собственную непогрешимость. Симка и Иафетка изо всех сил потакали ему. Стоило Ною приподнять веко, как они уже спешили — один с кувшином, другой с тарелкой каши на закуску. Правда, закусывал он нечасто. Напившись, Ной опускался на землю и засыпал, как младенец, и, как младенец, случалось, делал под себя. Как-то увидел я, что лежит он, раскинувшись непотребно в луже мочи и блевотины, и сказал об этом братьям. О, ханжи и лицемеры! Они взяли одежды отца, положили на плечи свои и так, чтобы не видеть родительской наготы, подошли, пятясь, к нему и накрыли его. Дескать, нельзя сынам лицезреть орудие, коим отец сотворил их. Когда Ной проснулся, они прежде чем наполнить ему чашу, преподнесли мой поступок в самом черном свете — будто насмехался я над ним, беспомощным... Что ж, да — я насмехался! Но они, они-то слушали меня и не сказали ни слова о том, как это плохо — насмехаться над непотребным видом отца своего. И в самом деле: плохо ли это?.. Услышав их рассказ. Ной пришел в ярость и, схватись дрожащей рукой за кувшин, закричал: «Будь проклят Ханаан, раб рабов он будет у братьев своих!» Спьяну он перепутал имена и выкрикнул созвучное моему, бывшее у него на слуху, незадолго до того молодая моя жена родила первенца, я имя рек ему Ханаан. Кстати, откуда взялась у меня жена? Ну да ладно, об этом потом, как-нибудь уж сведем концы с концами... А за Ханааном родил я Хуша, Мицраима и Фута. И хотя проклял Ной одного Ханаана, они трое тоже стали рабами у двоюродных братьев своих, ибо Ной спился окончательно и всем от его имени управляли Симка и Иафетка. Вот вопрос: если отец свинья, должен ли сын отвечать за свинство отца своего? И должны ли внуки отвечать за свинство деда?.. О, как возненавидел я своих братьев! Как возненавидел я Ноя! Поверь мне: ненависть сильнее любви. Она одна по-настоящему окрыляет. У любви как у пташки крылья, а у ненависти они бесконечны, как ветер над океаном... — Мужчина склонил голову набок, будто сам удивился такому сравнению. — Благодаря ненависти я сижу перед тобой... Нет, конечно, можно разъять музыку скальпелем физики, а то, что останется, пропустить через мясорубку биохимии, чтобы потом все вернуть в исходное состояние с помощью математики. Наверное, эта процедура кое-что объяснит, к примеру, ответит на вопрос — как? Но никогда она не ответит — зачем? Не стоит и пытаться — единственным результатом, в случае чистоты эксперимента, будет убийство сути предмета. А при исчезновении сути бессмысленно говорить о предназначении. Я понятно объясняю? — Мужчина бросил взгляд на Аверина. — То же и с Богом. Отъять одни атомы, подсыпать других, приправить все это Эйнштейном или там Флоренским — и, пожалуйста, вот он боженька, тот же, да и не тот. Присмотревшись, понимаешь, что Бог исчез, перебрался жить в иное измерение, нам неподвластное. Уж не знаю, хорошо ли это для Бога, но я лично быть объектом исследований не хочу. Я даже самоисследованием заниматься не буду, а лишь ограничусь фактами. Когда все пошло согласно проклятию Ноя и даже, стараниями Сима и Иафета, с перевыполнением, мне пришлось покинуть отчий дом и пустится в странствия. Ты, конечно, ждешь рассказа о моих путешествиях. Должен разочаровать тебя — ничего такого не будет, ибо я сгинул в своих странствиях без следа. Не пугайся, я не сумасшедший: тот, кого ты видишь перед собой, — это я, но я — это Ханаан, Хуш, Мицраим и Фут. Ненависть, знаешь ли, вещь наследственная и, кроме того, отличный консервант. Сыновья мои пережили Сима и Иафета, что и неудивительно, но потом и двоюродных братьев своих, сынов Симовых — Елама, Ассура, Арфаксада, Луда и Арама, а также сынов Иафетовых — Гомера, Магота, Мадая, Иавана, Фурала, Мешеха и Фираса, а потом и племянников своих двоюродных Аскеназа, Рифата, Фогарму, Елису, Фарсиса, Киттима, Доданима, Уца, Хула, Гефера, Маша, Сала, а потом и внучатых племянников своих двоюродных Фалека, Иоктана... Ты не устал? В общем, всех они пережили —- всех, всех, всех! Вплоть до тех, кто сейчас там, за бортом, — мужчина постучал в стену кулаком, — пускает пузыри-пузырики. О, сколько изворотливости им пришлось проявить, сколько личин сменить, сколько пересечь границ — и нравственных, и государственных!.. А сколько раз их жизни подвергались смертельному риску! Но всегда — всегда! — находился выход из самых тяжких, самых запутанных ситуаций. Все дело, конечно, в ненависти, и еще в том, что она была бескорыстной. Они просто жили, ждали и ненавидели. Их ненависть была столь бескорыстна, что они даже себе не могли толком объяснить, ради чего живут и чего ждут. Но чутье, запредельное сверх-естественное чутье, которое оберегало их жизни, подсказывало, что рано или поздно наступит счастливый миг. И, — мужчина поднялся и навис над Авериным, опираясь на сжатые кулаки, — миг наступил! Наступил сладкий миг, когда не нужно лицедействовать, пресмыкаться, лгать, когда можно быть собой. Каждый сын — часть моя, а что значит для части быть собой? То-то же, то-то... — Мужчина снова опустился на скамью, словно внезапно изнемог. — Предназначение части — слиться с другими частями и составить целое. Я понятно говорю?.. — Наступило долгое молчание, в продолжение которого мужчина сидел, обмякнув, и только лежащие на столе его руки чуть подрагивали; потом он вдруг оживился и сказал, улыбаясь; — А с Симкой и Иафеткой я в качестве части соединиться ради воссоздания Ноя ну никак не мог. Я, знаешь ли, самодостаточен... В семье не без урода, а урод — это я! — проговорил он, давясь смехом. — Разве ж можно с уродом-то... Только... только вот... Они померли оба, и Симка и Иафетка, хотя Симка шестьсот лет и протянул, долгожитель хренов, косточки их того... того... в прах, в пыль, в дерьмо собачье! А я жив-живехонек! Вот так-то. Я как бы Ной теперь, спаситель и прародитель семени. Мои титулы вроде как наследство папенькино, переходящий приз. И кстати о папеньке. Ума не приложу, куда он девался. Симка и Иафетка в своем сочинении утверждают, что он прожил аж девятьсот пятьдесят лет и отошел в мир иной, окруженный безутешными родственниками, но они лгут, как всегда, лгут самым бессовестным образом. Память у меня не моя, а, как ни крути, сынов моих, а сыны отлично помнят, как Ной в один прекрасный день исчез в неизвестном направлении, — ему, если вспомнить всю его пламенную жизнь, выкидывать такой фортель было не впервой. Нашедший жизнь долгих дней, как я полагаю, не умер, а просто ушел в подполье. У него чутье тоже ого-го... Думаю даже, все дело не в руководстве Бога, а в этом невероятном чутье Зиусудры-Ноя. Вполне могу допустить, что в этом чутье весь Бог как раз и сосредоточен. Бог Ноя есть инстинкт. Очень такой , я бы сказал, примитивный, но зато очень эффективный Бог. Я бы эту музыку не стал проверять алгеброй-химией, а принял бы такой, какая она есть. Признаюсь тебе, — мужчина перешел на шепот, — я вообще склонен к метафизике... Ах, если бы знать, что Ной точно помер! — вдруг вскричал он. — Если бы только!.. Вот и ответ на твой немой вопрос: зачем сочинять историю, если людей больше не будет и соответственно изучать ее будет некому. И кстати, запомни: не истина пишет историю, а история пишет истину. Принцип универсальный, он и тебя с твоими бабами касается. А ну повтори: история пишет истину! Ну! — Мужчина сделал паузу, словно давая Аверину возможность собраться с мыслями, после чего, хотя не получил никакого ответа, сказал удовлетворенно: — Вот и хорошо! Сыны мои за время своих долгих жизней узнали тому немало доказательств. Любое событие можно повернуть и так и этак. Хуш, к примеру, может свидетельствовать, что хитроумный грек Гомер вовсе не был слеп, но прикидывался слепым, ибо так больше подавали, когда он в общественных местах голосил свои вирши. Между прочим, Гомер, следуя вкусам толпы, намеренно выставил троянцев идиотами, способными польститься на большую деревянную игрушку. А Елена, из-за которой, собственно, и произошел весь сыр-бор, была еще та блядища, да к тому же с провалившимся носом, поскольку подхватила стыдную болезнь, обслуживая защитников Трои во время осады прямо на городской стене. Так что Менелай сохранил жизнь супруге вовсе не потому, что был в плену ее красоты, а потому лишь, что не узнал ее. Хуш собственными глазами видел из подвала, как спартанский царь пробежал, потрясая копьем, мимо Елены, не удостоив ее даже взглядом... Мицраим готов поклясться — и поверь мне: Мицраим не соврет! — что никто не рубил голову Иоанну Крестителю, а просто имел место несчастный случай, сыгравший на руку врагам Ирода Антипы. Фут, будучи в обозе Алариха, присутствовал при взятии Рима и отмечает самое предупредительное отношение гуннов к женщинам, детям и престарелым. Ну а Ханаан отлично знал Джордано Бруно и утверждает, что большего циника не встречал. Незадолго до смерти Бруно, балуясь рифмами, не без подачи Ханаана сочинил поэмку под названием «Ноев ковчег». Забавное, доложу тебе, чтение. Но это к слову... Инквизиция всячески споспешествовала научной деятельности Бруно, и трудно сказать, каких бы он достиг высот, если бы Ханаан, разумеется из самых лучших побуждений, не преподнес ему однажды бочонок старого пизанского. Бруно напился прямо за лабораторным столом, опрокинул свечу на реактивы и... Да что говорить! Это был пожар, а не костер, но ты разочек, хотя бы вполушка, слышал об этом? А вранье о трехстах спартанцах, а как оболгали Дантеса, а миф о газовых камерах?.. А чушь об избиении младенцев?.. А Ленина извратили?.. А?!. — Мужчина, распалившись, опять хватил по столу кулаком. — Хватит! Хватит, говорю я вам, покуражились, попили кровушки! Хватит! Пойдем, скорее же пойдем!

Он схватил Аверина за руку и заставил встать с ящика.

— Пора, пора! — провозгласил мужчина. — И пальто прихвати, там не исключена непогода.

Он едва ли не силком втиснул Аверина в пальто. Потом пару раз присел, будто разминаясь, и вдруг в неожиданном для грузного тела прыжке ударил в обозначенный на потолке прямоугольник. Люк со стуком откинулся, вниз упала лестница, а мужчина, осев на пол, зажмурился от хлынувшего в отверстие яркого солнечного света. Лицо Аверина тоже оказалось в солнечной полосе; его веки сузились резко — так сокращается мышца оторванной лягушачьей лапки. Но весь он по-прежнему пребывая в оцепенении.

Мужчина перевел дух и приказал Аверину:

— Лезь!

Над люком оказалась будка, сколоченная из грубо оструганных досок, с полупрозрачной плексигласовой крышей. Одну стену почти целиком занимала дверь с накладным замком, в трех других были окна разной величины: одно — двустворчатое, будто снятое с какой-то дачной веранды, другое — высокое и узкое с тонированным стеклом и третье — маленький круглый иллюминатор. Под круглым окошком крепился пожарный щит с обрезком трубы вместо лома. В углу на крюке висела необъятная плащ-палатка, а на полу стояли гигантские сапоги.

В будке бушевало пронзительное, яркое солнце, стекла отражались одно в другом, десятки солнечных зайчиков дрожали на стенах. Аверин посмотрел на солнце, и это было, пожалуй, первое за последние часы его осознанное движение. Мужчина, вылезший из люка следом за ним, на солнце смотреть не стал, а приник к большому окну.

— Ага! — сказал он удовлетворенно. — Сидят голубчики! Ишь сбились в кучу, сушатся друг о дружку, что ли?.. Этой твари нам даже и по паре не надо...

За окнами преобладал голубой цвет. Все походило на декорацию, слепленную кое-как, но с претензией: вода в серебряных бликах и небо, за невероятной голубизной которого угадывалась чернота Космоса, составляли единое целое — одно не существовало без другого, и лишь передний план открывающейся картины можно было, хотя и без особой уверенности, разложить на детали. А совсем уж под будкой, там, куда смотрел мужчина, сидели неподвижно несколько десятков рыжеватых крыс — их влажная шерсть блестела, искрилась под солнцем.

— Не надо такого нам, не надо... — продолжил мужчина. — Разнежились, понимаешь...

Он откинул крючок и долго возился, пытаясь разделить створки окна. Наконец они со скрипом разошлись.

— Смазать надо, — сказал мужчина.

Крысы, услышав звук, засуетились. Часть их устремилась вдоль бортов на нос, но большинство осталось на корме — они пищали, толкались, пытались привстать на задние лапки, словно надеялись, заглянув поверх рыжих спин своих соплеменников, понять, что же все-таки происходит. Мужчина издал утробный звук, схватил со щита огнетушитель и извлек из него пенную струю, которая ударила в узкий подоконник и разлетелась мелкими брызгами.