Тайна всех (сборник)
Шрифт:
Очерк не идет. Трудно писать о герое, чей сын, скомкав рассказ о поездке на родную могилу, начинает деловито выяснять, нет ли для таких, как он, сынов героических отцов, льгот на приобретение автомобиля.
Очерк не идет. Но я знаю, что его напишу. И не потому, что положено сдать в секретариат энное количество строк. Стыдно не написать.
А пока откидываюсь на стуле и прикрываю глаза. Что же все-таки со мной происходит? Почему все — не так? И кто виноват в этом? Ах, как хочется найти виноватых!
И я нашел
Все — по-прежнему. И все — не так. Как будто вдруг потеряна точка опоры. Мне кажется: недавно со мной произошло что-то очень плохое, а что — не помню.
Это страшно, когда случается выпадение памяти. Во времени и меж людей потерять себя страшно. Со мной однажды было такое — после сотрясения мозга. Белые халаты, белые простыни, белые стены, белые потолки, белая — ни пятнышка — память.
Или я просто устал?
— Чай будешь? — спрашивает меня Шурик, с которым мы делим редакционную комнату. — Если будешь, сходи за водой.
Вечно мы препираемся из-за этой воды. Шурик походы с графином по очереди возвел в принцип, лишний раз ни за что не сходит. Это раздражает, но сейчас я даже рад, что он меня окликнул.
Выхожу с графином. В конце коридора замечаю Иру, с ней Валерия, секретарь нашего редактора.
Ира идет к нам. Она с завидным постоянством появляется в нашей комнате. Три раза в день. По ней можно сверять часы. Она приходит покурить, хотя с тем же успехом может сделать это у себя в корректорской. Мне неприятно, что и сегодня она не изменила своей привычке. Зачем ей это? А может быть, надо спросить иначе: почему я придаю этому такое значение?
Возвращаюсь, замираю перед дверью. Сейчас я стану не похож на себя. И как раз потому, что очень хочется быть собой. Насчет телеги непонятой любви — блажь, но... Быть собой не получается.
А какой я? Где я настоящий?
«Вот тогда мы почувствовали, что заблудились в пространстве, среди сотен недосягаемых планет, и кто знает, как отыскать ту настоящею, ту единственную планету, на которой остались знакомые поля и леса, и любимый дом, и все, кто нам дорог...» Это Сент-Экзюпери, «Планета людей». Помню наизусть.
Где я настоящий? Этого вопроса достаточно, чтобы заблудиться в пространстве. А пока мы в нем ищем себя, нас настигают дела и делишки, которые еще больше все запутывают. Что остается делать? Как жить, чтобы не оказаться в офсайде? Сжать зубы и вслед за Сент-Эксом повернуть на Меркурий?
— Какой я? Я — страстный и огнеопасный! — орет, подвывая, Шурик и тянется к Валерии.
Это первое, что я слышу и вижу, открыв дверь. Во всем десятке редакций, расположенных в нашем здании, нет, наверное, ни одной мало-мальски симпатичной особы женского пола, хотя бы раз не побывавшей у нас в комнате. Приходят они, конечно,
— Принес воду'? Давай, чай заваривай! — командует Шурик, не выпуская талию Валерии. И снова на всю редакцию: — О, Валерия, любовь моя, выходи за меня замуж! Выходи хотя бы на полчаса!
Ира сидит у окна, молча наблюдает за ними. Мне она кивнула как постороннему. Ну и ладушки. Сажусь за стол и пытаюсь писать.
Я никогда не сумел бы броситься на пулемет, но в концлагере, верю, в подлеца не превратился бы. Легко рассуждать об этом, постукивая одним пальцем на машинке. Особенно если не вспоминать усвоенную через синяки банальную истину: настоящую цену словам определяют только конкретные обстоятельства.
Мой одноклассник Леня Карапетян довел до гипертонического криза военрука, весьма логично доказывая бессмысленность подвига Александра Матросова, а через девять лет погиб со своим взводом в Афганистане, вызвав огонь на себя.
Хихиканье за соседним столом превращается в истерический визг. На пол летят бумаги, стаканчик с карандашами. Валерия обороняется от Шурика. Эта сцена повторяется каждый день, не выходя за рамки однажды найденного сюжета.
Открывается дверь. На пороге редактор.
Валерия вмиг делает серьезное лицо и выпархивает в коридор. Редактор — седина ему в отсутствующую бороду, бес в присутствующие ребра — ревнив, как Отелло. Сейчас последуют санкции. Он выйдет, потом минут этак через пять позвонит и скажет деревянным голосом: «Александр Васильевич, зайдите ко мне». Обращение по имени-отчеству для него высшая форма иронии.
И точно: не успел Шурик привести стол в порядок, как звонит телефон. Шурик с ухмылкой — нет в нас почтительности к начальству — удаляется. Мы с Ирой остаемся вдвоем.
Она затягивается дымом по-мужски глубоко, улыбается.
— Так чего же это ты вчера испугался? — говорит она. Я не знаю, как отвечать.
Вчера я дежурил по номеру, и у нас неожиданно слетел материал на пол полосы. Я позвонил жене, чтобы рано не ждала, а тут все переигралось в обратную сторону. Индульгенция на позднюю явку была, однако, уже получена.
— Зайдешь? — спросила Ира, когда я проводил ее до дома. После развода она живет с матерью, неделю назад мать уехала в санаторий. Я знал это, и она знала, что я это знаю.
— Зайду, — сказал я.
И зашел. А потом позорно бежал, убоявшись назревавшего адюльтера.
Ира для меня нечто вроде Прекрасной Дамы. Каждому нормальному мужику, пусть даже он сам в этом ни за что не желает признаваться, нужна Прекрасная Дама. Если ее нет, ее стоит выдумать. Но адюльтер с Прекрасной Дамой — вещь противоестественная. И мне нечего сказать Ире. Вряд ли я смогу что-нибудь объяснить, и вряд ли она захочет меня понять.
— Так чего же ты вчера испугался? — повторяет она.