Тайна всех (сборник)
Шрифт:
Вот оно! Сошлось, наложилось одно на другое — то, что у таксиста было лицо Гаджиева из недавнего сна, и слово «допотопные». Приступ слабости опять сменился возбуждением.
— Потоп! — выкрикнул он. — Потоп! Ковчег!..
Он принялся ощупывать стены, все более убеждаясь, что находится в чреве корабля. С трех сторон узкого помещения стояли скамьи, между ними был втиснут вделанный в пол овальный стол. У четвертой он споткнулся о какой-то ящик и ударился грудью о что-то круглое; на ощупь понял — бочка. На бочке стояло нечто похожее на клетку из тонкой проволоки. Дверей
— Какой еще корабль? — сказал он, опускаясь на скамью. — Просто подвал.
Несколько минут просидел молча, без движения. Вдруг всплеснул руками.
— Не может быть это подвал. Залило бы уже. Потоп, потоп...
Представил страшную картину, как в подвал сверху обрушивается поток вязкой, будто смола, воды. Опять вспомнил, что дом Надежды у реки, в низине. Словно наяву, увидел ее лицо с широко раскрытым ртом, плавающее в черной воде. А в ней задыхается ребенок — его ребенок, его сын. И одновременно он — не только неродившийся сын Надежды, Аверина и Надежды, но и другой сын Аверина, умирающий от астматического удушья.
Надо было что-то делать, как-то помочь.
— Выпустите меня! — закричал Аверин и забарабанил по потолку.
Он кричал и стучал бессчетно, пока вконец не обессилел. Замолчав, он внезапно ощутил, что вокруг полно звуков; впрочем, он не мог вычленить их из тишины и даже не мог поручиться, что они существуют вне его.
— Я слышу, как бьется мое сердце... — прошептал он и в ту же секунду опять почувствовал, что сердце зависает, упал на скамью и продолжил шептать; — Это же было, это же было уже, это сегодня было уже... Тогда не остановилось и сейчас не остановится...
Наверху скрипнуло. Аверин сразу забыл про сердце. В потолке открылся люк, через него проник снопик неживого света, в котором мелькнула, со стуком развернувшись к ногам Аверина, веревочная лестница с деревянными перекладинками.
— Диплодок, лучину подай! Лучину подай, лучину! — сказал голос Семена.
— Лучину! — ответил талое Диплодока Иваныча.
В люк просунулась рука с горящей щепкой, а за ней все в провалах теней обезьянье личико Семена.
— Ну что, драться будешь еще или как? — осведомился карлик.
Аверин промолчал.
— Ладно, — сказал Семен. — На, подержи лучину. Ну же, быстро!
Аверин подчинился. Неверный свет волнами побежал по комнате, выхватил из мрака блеснувшую золотом пустую раму на стене. Лестница закачалась, и чуть выше головы Аверина на верхнюю перекладинку ступила маленькая ножка. Семен спускался, держась одной рукой и другой прижимая к груди миску.
— Диплодок, ты гляди сюда, не отвлекайся, мать твою! — крикнул он.
— Твою! — ответил Диплодок и показался в люке.
— Боишься меня? — сказал Аверин, поводя лучиной перед собой.
— Не боюсь, но ведь от тебя чего хочешь ждать можно. Вот я и жду. Тем более сейчас, когда ты небось одурел от скуки. Сутки без приличного общества. Кошмар!
— Сутки? — переспросил Аверин.
— Так тебе ж вкололи... этот, как его... хорошую, словом, вещь вкололи. Успокоительную! — воодушевленно
Аверин послушно полез под лавку, нашел утку и воспользовался ею. Семен тем временем поставил миску и уселся за стол.
— Рис холодный, и миска не мыта, и чая нет. Не обессудь. Вот тронемся, тогда и быт наладим. Диплодок Иваныч, прими утку у замполита. Да не отвлекайся, мать твою, потом выльешь! Садись, замполит, ешь...
— Ты поступил со мной подло, — сказал Аверин.
Семен зевнул.
— Ты ешь, не брезгуй, что миска грязная. Другой все равно нету. Вот поплывем, вода вокруг заплещется — будет чем мыть.
— Когда... поплывем?..
— Как зальет все.
— Все? И город? Там сын... дети у меня...
— И город. — Семен снова зевнул. — Ты тут, ладно, посиди... того... Скоро уже. Потом уж все вместе...
— И Вохромеев? Где он сейчас?
— В нужный момент вас известят, — сказал Семен деревянным чиновничьим голосом и ухмыльнулся. — Где надо, там и есть. Готовится. Не сомневайся, без него не обойдется. Как же без него, ежели потоп. Подожди, скоро уже.
— Не могу я, воздуха мне тут не хватает. — Аверину в самом деле было трудно дышать. — Сердце вот-вот остановится. Страшно мне. Я умереть боюсь. Хочу умереть и боюсь умереть. Помоги мне, а?
— Лодку добыть?
— Ум... умереть помоги. Освободишься от меня.
Семен уставился на Аверина так, будто видел его впервые, и прыснул. Аверин отшатнулся.
— Дурак! — сказал Семен. — Истинный дурак!
— Так... тебе же и лучше. Вторым человеком...
Семен восторженно ударил себя ладонями по ляжкам и запрыгал по комнате, похожий на петушка: чудовищная тень заметалась по стене.
— Дурак! Дурак! Дурак! — орал он, захлебываясь смехом.
— Дурак! — значительно сказал сверху Диплодок Иваныч.
Семен выхватил у Аверина лучину, вскочил в два приема на стол и там продолжил свой дикий танец, сопровождаемый сложными воплями. Догорающая лучина выписывала в полумраке огненные письмена, какая-то вазочка, свисающая с потолка на металлических цепочках, звеня моталась вокруг головы карлика. Аверин закрыл глаза и зажал уши, чтобы не видеть этого и не слышать, но, когда, свесившись сверху, заговорил Вохромеев, он не пустил ни звука, будто сторож произносил слова ему в самое ухо.
— Высокое искусство, — сказал Вохромеев и пару раз хлопнул в ладоши. — Па-де-де с горящей палкой в исполнении солиста ансамбля имени Валтасара. Мене, текел и тэ дэ, фратернитэ, эгалитэ... Стоп-машина! — крикнул он так, что Аверин сел на скамью, словно его подсекли, а Семен выпустил лучину, и она, продолжая движение его руки, пролетела через комнату, ударилась о стену и погасла. Только угольки остались краснеть на полу, ничего не освещая, как созвездия в непроглядной ночи. — Мон шер Семен, клиент хочет моту проприо, ибо понимает, что волентэм дукунт фата, ноллентэм трахунт. Еврипид, перевести!