Тайна Девы Марии
Шрифт:
Мара прошла на свое место, сердце ее по-прежнему громко стучало, не успев успокоиться.
— Итак? — осведомилась Лилиан.
— Это не он.
Лилиан обмякла в кресле.
— Слава богу. Что бы мы тогда делали?
— Не знаю. Но в одном вы правы — мне нужно действовать. Пора. — Мара задышала ровнее.
Лилиан глубоко вдохнула, потянулась за своей сумкой, достала аптечный пузырек, отвинтила крышечку и забросила в рот пилюлю.
— Это что? — спросила Мара.
— Разве вас это касается? — Лилиан недовольно выгнула бровь.
— Нет, конечно. Но вы себя хорошо чувствуете?
— Настолько хорошо, насколько возможно
Женщины обменялись мнениями. Мара хотела добиться справедливости, вернуть «Куколку» и остальные картины правомочным владельцам, пусть даже ценой собственной карьеры: в конце концов, ради чего тогда она вообще пошла на такой риск? Лилиан тоже желала видеть, как украденные ценности вернут их хозяевам, но еще она хотела защитить «Бизли» и дело всей своей жизни. Ни та ни другая не видели выхода, пока Лилиан не предложила компромисс.
— А что, если вы представите Майклу все наши изыскания и дадите ему шанс возместить причиненный ущерб как частное лицо? Он мог бы даже оправдаться тем, что якобы совсем недавно обнаружил эти документы. Таким образом, мы сумели бы сохранить все дело в тайне.
Мара была настроена скептически.
— Вы в самом деле думаете, что он захочет пойти нам навстречу?
— Не знаю. Возможно. Во всяком случае, стоит попробовать.
— Но, Лилиан, если он не согласится, то получится, что мы преждевременно раскрыли карты. Кто знает, на что он еще способен? — По правде говоря, Маре не верилось, что Майкл, которого она знала, Майкл, которого она любила, мог бы причинить вред ей или Лилиан, но выучка юриста заставляла ее рассмотреть все варианты.
— Если он не согласится, тогда, полагаю, вам следует применить альтернативный план. Как вы знаете, я сделала все, что могла, и дальше не пойду. Как только вы переступите черту, на меня не рассчитывайте.
Мара не нуждалась, чтобы ей лишний раз напоминали о том, что Лилиан неминуемо сменит роль. Она с самого начала ощущала над своей головой этот нож гильотины.
— Я знаю, мы так и договаривались.
Лилиан предложила другой шаг.
— Если Майкл откажется возместить ущерб, то как насчет того, чтобы ввести в курс дела партнера вашей фирмы? Возможно, ему удастся благодаря своим контактам в «Бизли» урегулировать вопрос по-тихому.
— Может быть… — У Мары заныло в животе от мысли, что придется признаться Харлану в своих полукриминальных, по меньшей мере неэтичных подвигах.
— Все, о чем я прошу вас, — постараться сохранить «Бизли». Обращайтесь в суд или предавайте дело огласке только в крайнем случае. Как только правда всплывет, восстановить «Бизли» будет крайне трудно.
— Обещаю вам это, Лилиан, — сказала Мара. — Я с самого начала была согласна.
Лилиан поискала в сумочке записную книжку и достала оттуда визитку.
— Если ничего не поможет и вам понадобится обратиться к общественности, то вот контактный телефон одной журналистки из «Нью-Йорк таймс», Элизабет Келли. С ней можно иметь дело. — С этими словами Лилиан передала Маре визитную карточку.
Мара попыталась уснуть, но не смогла. Ее осаждали мысли, какой теперь выбрать путь. Однако оставалась еще одна деталь, которую ей было необходимо выяснить.
— Лилиан, — прошептала она, — Лилиан, вы спите?
— Спала, — ответила та, не открывая глаз.
— Пока вы не вышли из дела и не возложили на себя роль спасительницы «Бизли», мне нужно услышать от вас еще кое-что.
—
— Кто теперь владеет «Куколкой»?
— А я думала, вы знаете. — Лилиан потянулась, как кошка, на своем откинутом до упора кресле и повернулась на другой бок, спиной к Маре. — Еще в сороковых годах «Бизли» продал «Куколку» самому большому религиозному ордену католической церкви, иезуитам. Если вам нужны детали, Нью-Йоркской епархии иезуитов.
В тихом гуле двигателей Маре послышался бабушкин стон.
27
Харлем, 1661 год
Йоханнес возвращается к работе, и портрет семейства продвигается. Со свойственным ему мастерством Йоханнес льстит моделям, что совсем для него нетипично, изображая отца, мать и сыновей согласно положению каждого. Амалию он приберегает напоследок.
Он пишет дочь бургомистра особенно рьяно, наслаждаясь каждым мазком, каждой секундой, что смотрит на модель. Пользуясь стремлением бургомистра к совершенству, он затягивает сеансы с Амалией, чтобы иметь возможность подольше восхищаться ею. Девушка сначала по незнанию, а затем осознанно, хоть и не признается в этом, становится моделью для другого заказа — картины для иезуитов из католического молельного дома — необычной епитимий за непочтительное отношение к покойной матери.
Картина Йоханнеса, которую он творит втайне от всех, представляет собой аллегорию католической веры. В частности, она напоминает тому, кто смотрит на нее, о даре спасения, которым награждается истинно верующий. Йоханнес изображает Амалию в черном как дочь бургомистра, рядом с матерью, но он также изображает ее в белом, как Деву Марию, символ церкви. Он облачает ее в белоснежные одежды, поверх которых наброшена цветная шаль. Ее голову он венчает плющом, вечнозеленым символом бессмертия, воскрешения. Он окружает ее символами преданности: рисует лилию, олицетворение чистоты, и свечу в знак веры. Он пронзает ее девственность единственным лучом Божьего света, который струится из овального окна справа от нее и входит прямо ей в сердце. Свет преображает все: девушка становится матерью, смертное — бессмертным, вера — возрождением. Наконец Йоханнес изображает на ее левой руке готового взлететь щегла, символ Христа.
Символы в картине означают Деву Марию, но внешний облик и свет — это только Амалия. Йоханнес привносит в картину свойственное ей сияние, радостное желтовато-белое свечение, что исходит от нее, отражаясь от волос, кожи, искрящихся глаз. Этот свет достигает самых тенистых уголков в картине, не оставляя ни одного темного пятнышка. Это гармоничный католический свет, в котором нет ни намека на контраст протестантской светотени.
Проходят дни, каждый из них становится все длиннее, по мере того как весна превращается в раннее лето. Каждая ночь благоухает все более зрелым ароматом несобранных ягод, заросли которых карабкаются по стене мастерской. Мир Йоханнеса вращается вокруг Амалии и картин. Он пишет при свете ламп далеко за полночь, чтобы сохранить работу в секрете от Питера, который наверняка не одобрил бы заказ от иезуитов. Этот религиозный орден старается противостоять распространению протестантизма, а потому любая связь с ним может отпугнуть от Питера и Йоханнеса других клиентов. Но молодой художник не способен обращать внимание на такие тонкости, он знает лишь одно — пылкое обожание Амалии.