Тайна астероида 117-03
Шрифт:
– Иван Нестерович… – штурман глазами показал на термоэлементы: температура на оболочке ракетоплана быстро повышалась. За десять минут она выросла до двухсот тридцати градусов, чего не случалось даже во время прохождения нижних слоев земной атмосферы. Происходило и непонятное и непредвиденное.
Ракетоплан пересекал хвост кометы. Теперь разноцветное сияние окутывало машину со всех сторон. Снаружи нарастал непонятный шум, напоминающий низвержение огромного водопада…
Бурдин сосредоточенно поглядывал на приборы. Потом он распахнул журнал и с лихорадочной поспешностью стал записывать показания приборов.
Почему нагревалась оболочка машины? Иван Нестерович попробовал провести аналогию с земной атмосферой. Ведь там тоже, начиная с высоты ста километров, идет повышение температуры от пятидесяти градусов ниже нуля до семисот градусов тепла на высоте тысячи километров. Такой резкий переход вызывается ионизацией воздуха вследствие непрерывной бомбежки его протонами и электронами, летящими со стороны Солнца. Однако эти семьсот градусов никак не сказывались на ракетоплане, когда он, возвращаясь из космических рейсов, шел на посадку.
Почему же здесь, в хвосте кометы, более разреженном, нагревается оболочка? Может быть, сказывается скорость движения? Нет, конечно, причина не в этом и едва ли удастся разгадать ее сейчас.
– Светлана Владимировна, – потребовал Бурдин, – не прекращайте наблюдений ни на минуту. Фиксируйте показания приборов.
– Не могу понять, в чем дело, – отозвалась Светлана. – Ионизация становится все сильнее.
Игорь прислушивался к шуму снаружи. Теперь он напоминал штурману не водопад, а гудение трансформатора. Игорь поделился своими наблюдениями с друзьями. Светлана посмотрела на него долгим, пристальным взглядом, что-то прикидывая.
В кабине становилось заметно теплее. Снаружи температура поднялась до пятисот сорока градусов. Оболочка из отличного теплонепроницаемого материала до сих пор ограждала экипаж от действия этой испепеляющей жары.
– Охладитель! – приказал Бурдин.
Игорь нажал кнопку. Прозрачная стена кабины помутнела.
Охлаждающая жидкость заполнила капиллярную систему, не давая перегреваться оболочке ракетоплана.
Электромеры отмечали растущую ионизацию. Собственно, уже не ионизацию, а распад молекул на атомы и полное отщепление электронов от атомов. Газовая среда по-прежнему оставалась чрезвычайно разреженной, но потоки протонов сгущались вокруг металлического тела машины. Вокруг «СССР-118» постепенно закручивался радужный смерч. Температура в кабине перевалила уже за тридцать. Бурдин первым принялся расстегивать ворот комбинезона.
– Не понимаю, – пробормотала Светлана, виновато поглядывая на конструктора, будто это она виновата в нагреве ракетоплана, – ничего не понимаю. Вокруг нас какая-то электрическая буря. Но что ее вызвало?
– И не была ли она уже до нашего появления? – добавил Бурдин.
– В меньшей степени, но уже существовала, а мы появились тут в качестве железного сердечника.
Машина гудела, словно негодуя на вертящийся вокруг нее вихрь. В шуме терялись звуки голосов. Становилось все жарче.
Стрелки термоэлементов медленно, но непрерывно ползли по шкале. На наружной поверхности ракетоплана температура достигла восьмисот градусов и продолжала повышаться.
Об этом знал Игорь, догадывалась Светлана. Тайком друг от друга они поглядывали на хронометр. Минуты тянулись медленно. Температура в кабине повысилась до сорока восьми градусов.
Игорь протянул руку и неторопливо, словно выключал приемник в своей комнате, повернул регулятор охладителя влево.
Бурдин ничего не сказал, только мельком взглянул на девушку.
Количество жидкости, поступающее в капиллярную систему, сократилось. В кабине сразу стало жарче. Светлане показалось, что где-то открыли заслонку большой пылающей печи.
– Однажды в Крыму, – сказал Игорь, – было так же тепловато. И я целый день провалялся на пляже. Знаете как загорел? Любо-дорого!
Голубое сияние за прозрачной стеной кабины становилось нестерпимо ярким. Иван Нестерович приказал одеть защитные очки. Создавалось впечатление, будто не огненные струи вращаются вокруг машины, а кабина вращается с бешеной скоростью. Светлана закрыла лицо ладонями; у нее закружилась голова.
– Светлана Владимировна, голубушка, – Иван Нестерович даже привстал, – не прекращайте наблюдений. Смотрите, сколько можете. С Земли этого не увидят. Или пустите, я сам.
Девушка задыхалась. Температура давно перешагнула за семьдесят. Хорошо, что здесь не было тяжести. Бурдину не потребовалось больших усилий, чтобы перенести Светлану в свое кресло. Только часовые механизмы самопишущих приборов, как ни в чем не бывало, продолжали постукивать в алюминиевых коробках. Жужжали скоростные телефотообъективы, запечатлевая голубые и бордовые полосы, оплетавшие кабину. Автоматы, равнодушные к жаре, не уставали записывать, отсчитывать, предупреждать о росте электризации, проделывая все это с невозмутимой деловитостью.
А за прозрачной стеной кабины продолжало разыгрываться зрелище, отдаленно напоминающее полярные сияния над земными полюсами, только в тысячи раз более яркое. Смерч приобрел теперь все цвета радуги, и цвета эти образовывали вращающиеся полосы с правильным чередованием в спектре от темно-красного, оранжевого, ослепительно желтого до темно-фиолетового.
Нет, здесь уже не подходили никакие сравнения. Впрочем, их некому было и делать. Задыхающиеся от жары, ослепленные и оглушенные, люди из последних сил пытались продолжать наблюдения, тщетно стараясь понять, какие же силы природы безумствуют вокруг ракетоплана.
– Фейерверк, – сказал Игорь. – Космос приветствует нас, товарищи земляне.
А сам протянул руку и еще повернул регулятор охладителя влево. Температура в кабине поднялась до семидесяти пяти… до восьмидесяти… От стенок полыхало огнем.
«Довольно! – глазами приказал Бурдин и кивнул на Светлану: – Она не выдержит».
Девушка, запрокинув голову и закрыв лицо ладонями, дышала широко открытым ртом, губы ее пересохли, грудь учащенно вздымалась под расстегнутым комбинезоном.
«А что будет с нами, когда кончится охладитель?» – ответили глаза Игоря, указывая на хронометр.