Тайгастрой
Шрифт:
— Анна! Мне надо, наконец, поговорить с тобой серьезно.
— Оставь этот тон. Ты повторяешь Каренина.
— К сожалению, я повторяю самого себя...
Он заходил из угла в угол, возбужденный, с налившимися кровью глазами, страшный.
— Так дальше продолжаться не может. Ты слышишь? Не может! Я отдал тебе душу... самолюбие... гордость... все! Но есть предел!
— Что ты хочешь от меня? — говорит Анна Петровна как можно спокойнее, но видно, что в ней дрожит каждая жилка.
Он также старается говорить как можно спокойнее.
— Я понимаю, тебе наскучило жить со мной.
— Сколько у тебя ненависти к людям! Ты хочешь, чтобы перед тобой преклонялись, чтобы искали твоей дружбы, расположения. А обошлись без тебя. Ты не нужен им — злой, старый, косный, чужой... Как я жалею, что ничего не умею делать... Это ты стремился сделать из меня такую... чтобы связать мне руки. Но все равно, поступлю хоть поденщицей на завод, научусь. Не хочу такой жизни... Не хочу с вами...
— Замолчи!
Он глянул с такой злобой, что она остановилась.
Быстрыми шагами пошла к себе в комнату, захлопнула дверь, опустила крючок. Он ударил кулаком по ее двери, хотя знал, что это смешно и делать не следовало. Самые оскорбительные, обидные слова подступили к горлу; стоило мучительного труда, чтобы не выплеснуть их вот здесь, перед этой глухой дверью.
Он пошел в кабинет, стуча на всю квартиру башмаками. В кабинете повалился на диван.
«Вот так... Ни минуты счастья... ни дома, ни в институте. Нигде. Пустота. Пустыня. Глухое одиночество...»
Он набил «золотым руном» трубку с длинным черешневым чубуком и, глядя на ножку письменного стола, курил.
Тишина. Только изредка поют водопроводные трубы, проложенные внутри стен. Стрекочет безудержно электрический счетчик.
...Только что ушла Анна Петровна. Он слышал, как открылась ее дверь, представлял, как она надевает сейчас белое шерстяное пальто, но не тронулся с места. Он считал ниже своего достоинства допытываться, куда она идет и с кем бывает, хотя в груди клокотало бешенство.
Чтоб отвлечься, стал думать о предстоящей поездке в Москву, о встречах. «Конечно, кроме семейных дел, есть и общественные. Только обывателю безразлично, где он живет, как живет, кому служит, кто управляет обществом, как это общество устроено. А мне отнюдь не безразлично! Отнюдь! Но все это сейчас не имеет значения. Абсолютно. Нельзя же лежать на диване и ни о чем не думать. А о чем ни подумаешь — все плохо. Все сплошная рана. Семья. Общество. Научная работа. Институт. Мальчишки! Как смели! Нет, до чего дошли! Заявить на факультетском совещании, что мне, старому профессору, нельзя доверять, что я — академичен, отстал от жизни, глух к новому! Какая наглость!»
Штрикер встает, возбужденный, брови насуплены, лицо красно от прилившей крови. Вспомнилось, как с возмущением рассказал об этом жене.
— Конечно, академичен, — согласилась со студентами Анна Петровна. — Глух к новому. Ты даже забыл, как выглядит нынешний завод. Тебе все кажется, что это при Джоне Юзе...
— Я прошу тебя!..
— Ты не любишь правды...
— Что ты понимаешь, Анна! Еще раз прошу тебя — не вмешивайся не в свое дело.
— Я знаю, что сейчас всюду не то,
Его широкие, плотные плечи передернулись. Пальцами поднимает кверху пышную бороду, закрывает ею рот, глаза, уши. Это значило когда-то, в первые дни любви, что он не хочет ни говорить, ни видеть, ни слышать.
«Враг в доме... Враг. Самый настоящий. Близкий тебе человек, а чужой. Разве не страшно? Не с кем поделиться ни горем, ни радостями. Но что делать? Что надо сделать, чтобы дальше так не было?»
В столовой невозмутимо размеренно маятник отсчитывал время. Каждые четверть часа бой. Мелодичный, глубокий. Кажется, что капли меда падают на дно медного тазика. Но время остановилось, хотя часы шли. Пусть бы кто-нибудь нарушил тишину. Услышать человеческий голос...
Он идет в столовую, идет, замедляя шаги, по коридору, мимо комнаты домработницы. И здесь тишина. «Неужели все оставили меня? Да что это такое в самом деле?»
— Поля! Поля! — кричит он, взбешенный.
Выбегает домработница. Ему становится неловко за свой крик.
— Полюшка... вы? Мне показалось... вот что... — Он подыскивает, что бы такое сказать. — Вот что, дорогая... подайте, пожалуйста, стакан чаю... В кабинет.
Чай стынет на столе. Горит лампа. Мягкий голубой свет. Могильная тишина...
Он снова лег на диван, включил вторую лампу. Взял с тумбочки журнал «Stahl und Eisen». С трудом понимал. «До чего по-идиотски написано! — Каждый раз приходилось возвращаться к прочитанному. — К черту сталь и железо! Кому это надо? Нервы... Который, однако, час? — Смотрит на часы: десять. И тотчас в столовой раздается бой. Он считает: десять. Потом часы отбили четверть одиннадцатого. Половину одиннадцатого. Без четверти одиннадцать. — Зачем отбивать каждую четверть? Кому это надо? Какой дурак сконструировал эти часы? Одиннадцать! Одиннадцать часов ночи... М-да... Семейное счастье... Бродит где-то, с кем-то... А ты сиди дома... Стереги тишину. Четверть двенадцатого... — Звонок. Будто укол... — Пришла! — Вскочил. — Проклятое сердце... Забралось в горло и стучит, стучит, стучит... Даже дышать трудно... Мальчишка! Совсем мальчишка... Нельзя так... Успокойся, ради бога... Тише... — Заставил себя лечь. — О, господи! — Поля открывает дверь. Шаги... Сердце поднимается и падает, как скорлупка ореха на морской волне. Шелестит платье. — Идет... Ее шаги. Ближе, ближе... К кабинету...» Все сжимается в нем в комок.
Нет... мимо...
Гаснут лампы... душа гаснет... Слышно, как прикрывается ее дверь. Крючок туго входит в петлю. Слышно все, даже ее дыхание. «Ну вот и все...»
Он встает.
Что же делать?
Берет трубку, но от запаха никотина кружится голова. Тошнит. Он ходит по кабинету из угла в угол. Пять минут. Десять. Он теряет ощущение времени. Кажется, он ходит так десять лет, без передышки.
Усталость подкашивает ноги. Он опускается на диван, сидит, тяжело осунувшись на колени. Неудобно. Но так лучше. Часы снова начинают бой — каждую четверть. Половина первого. Теперь ему кажется, что это падают не капли меда, а капли крови... Капли его крови на пол... «Хоть бы скорее вытекла вся».