Тавриз туманный
Шрифт:
Багир-хан усадил его на свой тюфячок и, указав мне место, предложил сесть:
– Добро пожаловать, садитесь!..
Мне говорили еще раньше, что Багир-хан встает навстречу только Саттар-хану и мучтеидам.
Вначале беседа шла об обычных вопросах революции, войны, оружия, дороговизны, монархии, контрреволюции и т. д.
Я слушал Багир-хана с большим вниманием.
Между этими двумя героями была огромная разница. Саттар-хан только в порыве гнева говорил "я", обыкновенно же о себе он всегда говорил "ваш раб" или "Саттар".
А Багир-хан говорил
Багир-хан и Саттар-хан прошли в другую комнату. Оставшимся подали чай и кальян. Продолжая сравнения, я заметил, что если резиденция Саттар-хана снаружи походила на военный лагерь, то апартаменты Багир-хана напоминали роскошные салоны беспечных бар.
В комнате клубился дым. Слышно было бульканье кальянов.
Меня заинтересовали рисунки на них. Несколько месяцев тому назад на кальянах были портреты Мамед-Али шаха Каджар, а теперь английские фабриканты выпускали их с портретами Багир-хана с надписью на фарсидском языке: "Несравнимый ни с кем Салар-Милли-Багир-хан".
Гости вели меж собою беседу, а я продолжал свои наблюдения, подтверждавшие все, что я слышал о Багир-хане раньше и наводившие на печальные размышления о его роли в революции.
"Саттар-хан, - думал я, - человек без образования, даже малограмотный, но он старается во всех своих поступках руководствоваться принципами демократической революции, хотя и частично, проводит в жизнь лозунги русской революции пятого года. В своей личной жизни он прост, как настоящий пролетарский революционер. Эту простоту он прививает и своим единомышленникам. Багир-хан же самый обыкновенный буржуазный революционер, в частной своей жизни напоминающий богатого феодала с пышным двором и церемонными придворными".
Сидевший возле меня молодой человек, обвешанный двумя патронташами, искал повода заговорить со мной. Главное, что обычно интересует тавризцев, это откуда приехал гость и кто он.
– Должно быть ваша милость недавно пожаловали в Тавриз?
– решился, наконец, молодой человек заговорить со мной.
– Так точно, ваша милость изволили заметить правильно.
– Откуда прибыла ваша милость?
– Ваш покорный слуга из Салмаса.
– Да благословит аллах! Не бывал в Салмасе, но слышал. Я знаю, что и там, как и в Тавризе, есть храбрые юноши, умеющие мстить врагам. Не сочтите за дерзость, как ваше достопочтенное имя?
– Вашего слугу зовут Заргер-оглы.
– Браво, браво! Вы мне брат и корона моей головы, свет моих очей и уважаемый наш гость! Очевидно, ваша милость армянин?
– Точно, я армянин, но с детства рос среди мусульман. Мой покойный отец также не отличался от мусульманина.
– Мир праху его! Что с того, что он армянин. Всем дозволено милосердие божье. По вас видно, что за человек был покойный. Недаром говорится, что каждая травка вырастает на своем корню!
– Пусть изобильное милосердие аллаха будет и над вашими покойниками. А как величают вашу милость?
– Я известен в Тавризе, как Багир-ага. С саларом мы в близком родстве.
– Вы двоюродный брат его светлости?
– Нет...
– Племянник?
– Нет, но
– Я весьма сожалею, что вы не изволили объяснить вашему покорному слуге, в каком родстве находитесь вы с его светлостью саларом? Для вашего покорного слуги было бы большой честью знать это. Не всякому суждено счастливое знакомство с таким близким другом салара, как вы. Не подлежит сомнению, что близость к салару свидетельствует о благородстве души и смелости натуры...
Я старался в разговоре подражать моему собеседнику и придерживался его стиля, пересыпая речь вычурными выражениями.
В то же время я думал: "если этот человек на самом деле близкий родственник салара, то нужно сблизиться с ним, чтобы иметь влияние на некоторые дела Багир-хана". Поэтому я продолжал рассыпаться в похвалах.
– Наша встреча будет незабываемой. Я имел честь познакомиться сегодня с любимым родственником салара, со светом его очей.
Не допив своего чая, он затянулся кальяном, поправил обеими руками патронташ и заговорил:
– Да, мы родственники и очень близкие.
– Примерно?
– Пока наше родство такое: моя мать - сестра мужа племянницы жены дяди салара.
– Разрешите поздравить вас с такой высокой честью!
– проговорил я.
Он широко улыбнулся, показывая зубы, и продолжал:
– Милосердие ваше велико! Но я должен еще довести до вашего сведения, что самое близкое родство наше с саларом начнется на днях.
Я ничего не понял из его слов. Но сидевший рядом со мной с другой стороны успел шепнуть мне на ухо, что этот человек старается выдать за салара свою сестру, но тот не соглашается.
– Что еще сказать?
– продолжал тем временем Багир-ага.
– Не совсем хорошо, когда человек сам себя хвалит. Какой бы большой окоп ни был, я защищу его один от неприятеля. Девять человек из конницы Беюк-хана зарубил я сам, но никому об этом не сказал. Я не любитель славы и не хвастун. Пусть человека ценят понимающие люди. Вот вы: я еще ничего вам не сказал, а вы уже узнали, что я герой и храбрый вояка.
– Так и должно быть! Вы показывайте геройство, а люди пусть сами судят об этом, - сказал я, желая положить конец его болтовне, но он не отставал от меня.
– Должно быть вы - бомбист?
Тут я впервые узнал, что в Тавризе всех армян, грузин, вообще всех кавказцев, принято считать "бомбистами".
Затем Багир-ага перевел разговор на Саттар-хана и Багир-хана:
– У Саттар-хана одно имя только и есть, но скажу вам сущую правду, и не подумайте, что я хвалю Багир-хана, как близкий его родственник... Клянусь своей головой и головой салара, что Саттар-хан не стоит и ногтя Багир-хана. Скажу вам, что у этого человека сердце дэва. Пожелай он, сегодня же расправится с врагами. Но он человек благочестивый, настоящий мусульманин, не хочет зря губить людей и проливать кровь. Вы сами видите, как Саттар-хан по каждому делу обращается к Багир-хану за советом.