Тавриз туманный
Шрифт:
Продолжая беседу, мы с Григор-агой зашли за гостиницу "Европа" и, стараясь не быть замеченными, двигались по маленьким нелюдным улицам к дому Мамед-Гусейна Гаджиева. Немного дальше из гостиницы Нико вышел коренастый, полный человек и направился к нам.
– Вернитесь в гостиницу, - сказал он подойдя.
– Нам необходимо поговорить.
Это был жандармский десятник Хромцов. Разными дорогами мы вернулись в гостиницу. Войдя в квартиру Григор-аги, Хромцов пристально посмотрел на меня и, видимо, узнал.
– Мы были с вами знакомы еще в девятом году, - сказал
– Сегодняшнюю новость и за десять рублей не отдам.
– Не заламывай цену, не жадничай, - сказал Григор-ага.
– И я кое-что добавлю, - вмешался я в разговор и сунул ему в руку двадцатипятирублевую ассигнацию.
При виде этой суммы у Хромцова разгорелись глаза. Его удивило большое вознаграждение и, повертев ассигнацию, он внимательно осмотрел ее и спросил:
– Не фальшивка ли?
– Нехорошо так думать. Я не могу быть бесчестным в отношении господина Хромцова, это было бы неуважение к его особе.
Жандармский десятник положил деньги в карман.
– Вчера вечером Молла Гасан Махмудов, собачий сын, на вокзале подсунул мне десять рублей, а утром гляжу, фальшивые, - сказал он.
– Ну, ладно, выкладывай, что у тебя?
– не вытерпел Григор-ага.
– Дай десятку, потом поговорим, - спокойно возразил Хромцов и сел.
Григор-ага достал десятирублевку и отдал ему.
Хромцов вынул из кармана приказ и начал читать. В нем было предписано немедленно арестовать Ага-Мамеда Гаджиева и Алекпера Гусейнова, скрывавшихся в гостинице Сафарова.
Положив приказ обратно в карман, Хромцов сказал:
– Ночью вы должны сделать все, что нужно, а утром я доложу жандармскому полковнику Штраубе, что этих людей в Джульфе нет. Поняли? Пока!
– Хромцов ушел.
Мы с Григор-агой переглянулись.
– Пошли скорее за Арсеном, - сказал я.
Я волновался и не находил себе места: товарищи были в опасности. "Как хорошо, что я не опоздал, - говорил я себе: - задержись я на один день, случилось бы большое несчастье". Рассуждая так, я быстро ходил по комнате, нервы мои были напряжены до предела.
Пришел Арсен, мы обнялись и расцеловались. Без всяких предисловий я рассказал ему, в чем дело. Арсен поднялся с места и решительно заявил:
– Сию же минуту я позову аробщика Аветиса-агу.
– Он стремительно вышел.
Прошел еще час. В двенадцать ночи Аветис-ага явился. Мы обсудили с ним подробности переброски Алекпера и Ага-Мамеда Гаджиева в Иран, и он отправился.
Больше часа провел я в напряженном ожидании. Наконец, вернулся Аветис-ага и сообщил, что Ага-Мамед, завернутый в мех, и Алекпер на месте аробщика благополучно перешли через Джульфинский мост и вступили на иранскую территорию. Мы успокоились. Теперь Ага-Мамед на фаэтоне начальника иранской почтово-телеграфной конторы должен был доехать до Алемдара. Алекпер же, пользуясь привезенным мной пропуском на имя Тутунчи-оглы, направлялся в Тавриз.
Когда мы закончили наши дела, посыльный принес письмо от русской девушки. В нем было написано:
"Люди, которых
Мы решили поужинать в малом зале ресторана. Стол был уже накрыт. Ксения выглядела расстроенной. Во-первых, она устала, после долгой утомительной дороги, а во-вторых, как она писала, ожидаемые ею люди не приехали. Несмотря на все это, девушка была изящно одета, аккуратно причесана и надушена. Некоторое время она молчала, думая о чем-то своем, потом сказала с досадой:
– Зря прокатилась я сюда. А как ваши дела? Все уладили?
– С некоторыми нужными людьми мне удалось встретиться.
– Не думаете завтра выехать обратно?
– Нет. К сожалению, денька на два-три придется задержаться.
Ксения Павловна не смогла скрыть радости.
– Очень хорошо! Может быть, за это время и наши приедут.
Откровенно говоря, я почему-то не сомневался в благонадежности этой культурной и искренней девушки. Мне не верилось, что она следит за мной, что она может оказаться наемным агентом. Из разговоров с ней я убедился, что ее отношение к людям, взгляды на жизнь, манеры и поведение - словом, все свидетельствовало о том, что эта девушка чиста в своих помыслах. На вид ей было года двадцать два, но, казалось, она прожила уже долгую жизнь. Заметив, что я задумался, Ксения взглянула мне в лицо испытующим взглядом и улыбнулась.
– Вы имеете право не делиться со мною своими заботами, к тому же я не обладаю даром наделять удачей неудачников. Очень многие, кого постигает горе, кто попадает в затруднительное положение, воображают, что, кроме них, все остальные счастливы и довольны жизнью, но я не отношусь к таким людям. Я чувствую, что и вас что-то угнетает.
Я решил рассеять ее сомнения:
– У меня нет никакого горя. Если милая девушка на моем лице читает озабоченность, то я просил бы отнести это за счет утомления от долгой и трудной дороги.
Она усмехнулась.
– Усталость, вызванная тяжелыми мыслями и переживаниями, куда тяжелее усталости после трудной дороги. Ничто так не изнуряет человека, как мрачные думы.
Она неохотно ковыряла вилкой в тарелке, а мне хотелось, чтобы она хоть немного поела, и потому я решил не поддерживать более беседу.
Приход Григор-аги с супругой, присоединившихся к нам, помешал мне узнать, что скрывалось в тайниках сердца этой милой девушки. В малом зале, кроме нашей компании, были семейные пары, царские офицеры и служащие джульфинской таможни. Словом, публика собралась солидная. В четыре часа утра я спросил Ксению:
– Не хотите ли отдохнуть?
– Я бы не возражала, - ответила она.
Мы поднялись и вышли из зала. Я проводил девушку до ее номера. Прощаясь, она сказала:
– Я хотела бы утром позавтракать вместе с вами.
– В котором часу?
– К одиннадцати часам сможете подняться?
– Конечно, - согласился я.
Она пожала мне руку и, задержав ее в своей, сказала:
– Мы еще обстоятельно поговорим. Мне кажется, что в Тавризе нет людей, которые смогли бы развеять ваше горе. Я бы хотела быть вашим другом.