Татуировщик из Освенцима
Шрифт:
Белла удаляется за расходными материалами, а Лале облокачивается на стойку и смотрит на Гиту. Он знает, что она видела, как он вошел, но строит из себя скромницу и не поднимает головы. Потом проводит пальцем по губам. Лале весь во власти желания.
Он замечает также, что соседний с Гитой стул Силки пустой. И опять напоминает себе: надо выяснить, что происходит с девушкой.
Лале выходит из конторы и идет к зоне отбора: прибыл транспорт с новыми узниками. Пока он ставит свой столик, появляется Барецки:
— Здесь кто-то хочет видеть тебя,
Не успев еще поднять глаза, Лале слышит знакомый голос, не громче шепота:
— Привет, Лале.
Рядом с Барецки, как-то странно расставив ноги, стоит Леон, бледный, исхудавший и сутулый.
— Оставлю вас двоих для повторного знакомства. — Улыбающийся Барецки отходит.
— Леон, господи, ты жив!
Лале порывисто обнимает друга, ощущая через рубашку каждую его косточку. Потом отодвигается от него и пристально разглядывает:
— Менгеле. Это был Менгеле? — Леон лишь кивает, а Лале ласково проводит пальцами по худым рукам Леона, дотрагивается до его лица. — Ублюдок! Однажды он свое получит. Как только с этим закончу, достану тебе еды побольше. Шоколад, колбаса, чего ты хочешь? Я тебя откормлю.
— Спасибо, Лале. — Леон улыбается ему слабой улыбкой.
— Я знал, что этот ублюдок морит узников голодом. Но я думал, он делает это только с девушками.
— Если бы только это…
— Что ты хочешь сказать?
Теперь Леон смотрит на Лале в упор.
— Он отрезал мои долбаные яйца, Лале, — говорит Леон твердым голосом. — Когда тебе отрезают яйца, ты почему-то теряешь аппетит.
Лале в ужасе отшатывается и отворачивается, не желая, чтобы Леон видел его потрясение. Подавляя рыдание, он пытается что-то сказать, переключиться на другое.
— Прости, я не должен был так говорить. Спасибо за предложение, я так тебе благодарен.
Лале глубоко дышит, пытаясь справиться с гневом. Ему дико хочется наброситься на врага, отомстить за то, что изувечил его друга.
Леон откашливается:
— Есть ли шанс, что мне вернут мою работу?
Лицо Лале смягчается.
— Конечно. С удовольствием возьму тебя назад, но только когда ты восстановишь силы. Поди-ка в мою комнату. Если тебя остановит кто-нибудь из цыган, скажи им, что ты мой друг и что я прислал тебя туда. Найдешь припасы под моей кроватью. Увидимся, когда я здесь закончу.
К ним направляется старший офицер СС.
— Иди, поторопись!
— Вряд ли теперь я смогу торопиться.
— Прости.
— Ничего. Я пошел. Увидимся позже.
Офицер наблюдает, как уходит Леон, и возвращается к прежнему занятию: делит людей на тех, кому следует жить, и тех, кому умереть.
На следующий день, когда Лале является в контору, ему говорят, что у него выходной. Ни в Освенцим, ни в Биркенау не приходит транспорт, и герр доктор не вызывает его для помощи. Лале проводит утро с Леоном. Он подкупил своего бывшего капо из блока 7, чтобы тот взял к себе Леона, с условием, что его друг будет работать с ним, когда восстановит силы.
Лале оставляет Леона, собираясь уйти, но тут его окликает Барецки:
— Татуировщик, где ты пропадал? Я тебя искал.
— Мне сказали, у меня выходной.
— Ну уж нет. Пошли, есть работа.
— Мне надо взять портфель.
— Для этой работы твои инструменты не нужны. Пошли.
Лале спешит за Барецки. Они направляются к одному из крематориев.
Лале догоняет охранника:
— Куда мы идем?
— Беспокоишься? — смеется Барецки.
— А вы не беспокоились бы?
— Нет.
У Лале теснит в груди, он учащенно дышит. Убежать? Если он попытается, Барецки наверняка возьмет его под прицел. Но какая разница? Пуля уж точно лучше печи.
Они уже совсем рядом с крематорием III, когда Барецки решает положить конец терзаниям Лале. Он замедляет широкий шаг:
— Не дрейфь! Поторопись, а не то нам обоим не поздоровится и окажемся в печи.
— Вы не собираетесь от меня избавиться?
— Пока нет. Тут есть два заключенных как будто с одинаковыми номерами. Надо тебе взглянуть на них. Вероятно, клейма ставил ты или этот евнух. Ты должен сказать, что это за номера.
Впереди маячит здание из красного кирпича. Большие окна маскируют его назначение, но размер труб подтверждает ужасающую истинную его природу. У входа их встречают два эсэсовца; они обмениваются шутками с Барецки и игнорируют Лале. Указывают на закрытую дверь внутри здания, и Барецки с Лале направляются туда. Лале оглядывает этот последний смертный путь в Биркенау. Он видит стоящих рядом понурых зондеркомандовцев, готовых выполнять работу, на которую добровольно не согласился бы ни один человек на земле: они извлекают трупы из газовых камер и загружают их в печи. Лале пытается встретиться взглядом с кем-нибудь из них, дать знать, что он тоже работает на врага. Он тоже выбрал возможность продлить себе жизнь, оскверняя людей одной с собой веры. Но никто не смотрит ему в глаза. Он слышал то, что говорят другие узники об этих людях и их привилегированном положении: живут отдельно, получают дополнительный паек, имеют теплую одежду и одеяла. Их существование схоже с его собственным, и у него падает сердце при мысли, что его тоже презирают за роль, которую он играет в лагере. Не сумев никак продемонстрировать свою солидарность с этими людьми, он идет дальше.
Их приводят к массивной стальной двери. Перед ней стоит караульный.
— Все в порядке, весь газ вышел. Нам нужно отправить их в печи, но мы не можем, пока ты не разберешься с номерами.
Караульный открывает дверь для Лале и Барецки. Выпрямившись в полный рост, Лале смотрит на Барецки в упор и делает широкий жест рукой слева направо:
— После вас.
Барецки хохочет и хлопает Лале по спине:
— Нет, после вас.
— Нет, после вас, — повторяет Лале.
— Я настаиваю, Татуировщик.