Татуиро (Daemones)
Шрифт:
Генка смотрел над камнями в яркое море, глаза резало от зелени воды. Маячили сбоку темные фигуры друзей. Вот с того дальнего камня Масейка учился нырять ласточкой, отбил себе живот, а потом подвернул ногу, вылезая, и охал, пока они с Витюном тащили его на старой тряпке по пляжу, специально поближе к курортникам, чтоб всех засыпать песком. А где три камня выползли на берег полукругом, — кострище, там Генка праздновал тринадцать лет. Полдня собирали мидий и ныряли за рапанами, устроили пир, даже позвали девчонок, выпили две спрятанные в камнях бутылки сухаря. Кормили курортниц мидиями с рук, слушали, как те визжат, морщась, но глотают. Рита в лагере была тогда. И Генка пошел провожать девочку, кажется Таней звали, и она хотела его поцеловать у домика, под хлопающими на ночном ветру
Можно, конечно, сейчас развернуться и врезать Саньку по красивым глазам, но у Генки — цель. И надо не драться, а все продумать тщательно.
Он тоже сунул руки в карманы, сплюнул на песок, почти так же длинно, как Витюн, и сказал, немного охрипнув:
— Нефиг трогать ее, еще напортит. Что-нибудь решим. Если не получится, тогда и посмотрим. Месяцок-другой у нас есть.
Все покивали. Потом торжественно протянули для рукопожатия руки. И остались смотреть Генке в спину.
Он шел, давя подошвами песок и на спине его горели слова, проплавляя старую куртку, сказанные Саньком не ему, но вслед, в ответ на неразборчивый вопрос Витюна:
— Да, конечно, трахает. Хозяин жеж…
45. В СТЕПИ
«Трахает, хозяин, хозяин ведь, трахает…», говорил песок, продавливаясь под ногами. Смеялись чайки, визгливо, как телки на дискотеке. А с одинокой, порченым зубом торчащей скалы гоготали бакланы, кривили шеи и крылья на разукрашенных белыми потеками камнях. Генка пошел быстрее, прицепившись взглядом к крайнему дому, который огибала рыжая тропка. За пухлым углом она уткнется в широкую улицу, будто ее раздавили, а по той стороне вынырнет снова, на сохлую траву склонов. Хотелось уйти скорее, от следов на песке и криков птиц, туда, где ветер и пустота.
Миновав дома, Генка полез вверх, приминая сухую траву на обочине тропки, чтоб не скользить по влажной глине. В траве у самой земли, тихонько сверкал снег, прятался от яркого света и тепла. Похрустывал под подошвами.
На первой пологой верхушке Генка остановился, хватая жарким ртом плотный ветреный воздух. Оглянулся. Море стояло зеленой стеной и камни казались не больше спичечных коробков, а фигурки друзей, уходящих к мысу, виднелись темными черточками. Следующий холм был выше, сбоку на краю вершины торчал из широкой его головы крупный камень, как мятое, сплющенное в драке ухо. Туда, надо туда, на самый верх, а за камнем в затишке, передохнет. И подумает, куда идти дальше. Если по дуге верхами обходить поселок, то выйдет на ту сторону мыса, прямиком к «Эдему». Можно и дальше, чтоб не спускаться к стеклянным окнам и красным шиферным крышам отельчика, но там бухты со ставниками и все равно наткнется на рыбаков. Вон, сколько бакланья налетело, теперь у каждого ставника дежурят мужики с ружьями, иногда стреляют холостыми, согнать проглотов с жердей у сети.
Шел наверх, распахнув куртку у горла, но не расстегивался, еще не хватало простыть и проваляться в кровати неделю, сейчас ему того нельзя. Думал о том, что по нескольку раз в день бабахают с берега выстрелы, а все уж привыкли и вроде не слышат. Спроси у любого — кто стрелял и сколько раз, плечами пожмут. Было бы ружье, вот и решил проблему. Но ружье надо где-то брать, а потом думать, где выкинуть, и все равно хватятся. А было бы хорошо. Подстеречь борова, когда он один на своем джипе, в степи. И все дела.
Крики птиц остались у моря, но в голове, в висках и горле все равно стучало «хозяин, а как же, хозяин…»
Он шел и думал. О том, как в спортзале Рита сидела в маленьких трусиках, прилипая к горячему кожаному сиденью, и на бедре набухали мышцы, уводя глаз под кромку трусов. А все стояли вокруг и смотрели. Ей-то все равно, она старалась поднять-опустить груз, а все — смотрели. И как она, с боровом? Он ее раздевает и?..
Закрыл глаза и оскользнулся на краю тропинки, взмахнув рукой. Нога подвернулась и
Остановился, переводя дыхание, успокоил сердце. И пошел медленно, ровно, слушая в голове каждый шаг. Так ровно, что снова отвлекся, но уже на себя, и, радуясь, что не о Рите думается, стал подробно вспоминать, как этим летом был у него секс. Три раза. Потому и видит с Ритой картинки.
…Она у него вяленую рыбу покупала, каждый день. Жила у тетки Веры, в крошечном домике на одну комнатку. Вера сдавала летом все, что за ее забором, даже в саду отгородила три угла, навесив на стволы вишен старый хамсарос и гамаки внутри. И не просто гамаки, а рядом тумбочка кривенькая, от сырости разбухшая, зеркало на веревочной петельке и навесик на ветках из полосатой тряпки. Бывало и спать уходила к куме, в Верхнее, когда в огороде шагу не сделаешь, чтоб на дитенка в панамке не наступить.
А домик был хорош, стоял в самом конце огорода и дверью смотрел на пляж. Сбоку у него еще маленькая дверца была, чтоб к туалету, умывальничек на стене. Зашел с пляжа к себе и нет дела до остальной толпы.
Вот она, Оля, выходила утром, неся подмышкой соломенный коврик с нарисованными цветами и укладывалась ровно посередине пляжа. Ничего с собой не брала, кроме книги и очков. Ну, полотенце еще. Купаться шла медленно, не боялась за вещи, стащить с коврика нечего. А потом, вернувшись и вытирая мокрые волосы, поднимала руку в кожаных браслетах, подзывая Генку. Покупала всегда полдесятка бычков и бутылку пива. Очками все лицо закрыто, кроме рта, и непонятно, какая она. Пока Генка сидел на корточках, поставив на горячий песок клетчатый баул, вставала и шла в домик за деньгами. А он смотрел. Красиво очень шла. Волосы от морской воды вились кольцами, путались по загару и когда шла, подпрыгивали по спине, хотя сама ровно шла, красиво. Мимо лежащих мужиков проходила и те аж головы вывертывали, снизу на нее глядя.
Генка брал деньги и уходил, улыбнувшись в ответ на улыбку. Оглядывался, как бы невзначай, и видел, сидит, сгорбившись, ноги по-турецки, чистит рыбу и запивает пивом, сверкая на солнце зеленым стеклом бутылки. Волосы свешены до самого песка. Читает книжку, положенную между ног.
Неделю он так ее кормил. Пару слов иногда говорили друг другу. У нее, когда улыбалась, видно, клычки острые, а все прочие зубы, как напильником подровнены — один в один. А как-то вечером нырял и на мелководье, как раз напротив ее домика, уколол ногу, нащупал рукой и достал серьгу. Солнце уже садилось, но камушек сверкнул ярко в серебре. Генка ее повертел и в сумку сунул. Дома нашел старую цепочку в столе, повесил сережку на шею. На следующий день ходил, сверкал, сам поглядывал на грудь, опуская подбородок, — нравилось. Девчонки, что всегда втроем загорали, все исчирикались, ах, красотища какая, Генуля, ты просто Тарзан. Он с этими тремя не любил разговаривать, глаза у них будто жиром смазаны, написано в них, вот кивну и пойдешь. Если б еще одна кивнула, ну, пошел бы, да. Надоело по ночам просыпаться от дурных снов. Но — трое. Когда с сумкой уходил, чувствовал, как взглядами по спине ползают. И хихикают. Злился.
В-общем, когда до Оли дошел, она издалека уже руку держала над головой, браслеты к самому локтю съехали. Присел и стал в сумке ей отдельный пакетик доставать, в нем уже бычки, как любит, непотрошеные, и пиво. И тут она очки сняла. Пальцем зацепила сережку на цепочке, немножко царапнув ногтем кожу. Спросила, где взял. А он увидел, что глаза светлые, с крапинками зелеными и под загаром на переносице тоже крапинки — веснушки. Нос, оказывается с горбинкой, серьезной такой, без очков она сразу старше, похожа на училку в школе. Ну, рассказал, как нырял и нашел. Она тогда встала и пошла в домик. И снова все мужики смотрели, как вокруг стрингов красных на попе солнце мелькает. Оля не худая была и если наверное, в одежде, то немножко, может, и толстая даже. Но в стрингах и в красном лифчике на круглых грудях, да так шла еще…