Татуиро (Daemones)
Шрифт:
— Коленька. Виновата я перед тобой. Живу рядом, а все далеко. Будто сплю. Ты меня прости.
— Ну, что ты милая. Ты ведь…
— Любишь меня, да. А мне что делать?
— А скажи! Хоть что скажи! Может, вместе придумается?
Морщась, потянула к нему ушибленную руку, взяла за пальцы.
— Скажу. …Человек не камень. Я думала, буду камнем, доживу век свой и помру. Не жила, ждала только, когда срок будет мой. А вот поняла — нельзя. Жить надо. Хоть как. Я не со зла. После того страшного — не хотела мучиться, не могла я. А все одно — измучилась вся. И тебя вот мучаю.
— Ну, что ты.
— Да. Я, Коля, не знаю, я жить-то разучилась, наверное.
— Все, — сказал уверенно, как о том, что над головой — небо. И смолк, глядя в темные среди бликов глаза на голубоватом лице. Даша закрыла глаза. Лицо разгладилось, приоткрылись губы. Сжала покрепче его руку.
— Полнолуние ведь скоро?
— Что?
— Сказал, все сделаешь. Ответь.
Он удержал ее руку, готовую выскользнуть, накрыл другой слабые пальцы. Сказал ровным голосом:
— Здесь темно, в окно не светит. Над морем она. Завтра полная будет.
— Ты меня отвезешь? Я ведь не молодуха, через степь три часа ногами.
— Даша…
— Обещал!
Из открытой двери по деревянным ступенькам в комнату тихо запрыгивали секунды, одна за другой. И Николай подумал, если были бы видны, то уже под потолок их насыпано. Стало трудно дышать.
— Я обещания держу. Отвезу.
— Ну вот, ладно, — она протянула руки к его шее.
— Иди ко мне, — и добавила вдруг не сказанное за все годы вместе, — любимый…
Николай нагнулся, тыкаясь лицом в ее волосы и мысли просЫпались легким песком, о том, что щетина у него, и руку надо осторожнее, где локоть, эх, Даша моя, Даша, любовью решила благодарить, ну что уж, пусть, и отвезу, раз обещал, но чтоб пропасть позволить — нет, ни за что, руку бы осторожно…
— Руку… — сказала жена, когда поднял, роняя на пол одеяло, и обхватила его шею, — ступеньки, скользкие…
— Справлюсь… Держи вот так…
А после она заснула, горячая, большая. Еще до сна, устраиваясь, положила ногу ему на бедро, прижалась. И он, глядя, как маленький свет ночника ложится на ее волосы и плечо, напомнил себе, — пообещал, отвезти придется. Перед тем совсем было решил — обманет, сбережет, она баба, что хорошего надумает, лучше уж он за нее. Но прижалась сама, а ведь раньше, когда привалится во сне, то проснется и сразу тихонько откатится, ногу отодвинет, чтоб ни пальцами даже.
Пусть уж все идет. Само. Отвезет он ее на мыс, к рыбам. Завтра к закату. Пообещал.
44. БЫВШИЕ ДРУЗЬЯ
Все проходы меж белеными углами домов похожи. Но одни выводят на песок, хотя там, на свету большого неба, становится видно, что плечи испачкала известка с тесно поставленных стен.
А другие заканчиваются тупиками, заваленными хламом. Его наволок туда запасливый хозяин, но в узком тупичке вытащить можно лишь то, что заткнуто последним. Сидя в кухне, хозяин вспоминает, под смешки детей, что там «коляска, колеса на ей хороши, вот надо будет…» А коляске уже лет пятнадцать и жена его машет спеченной рукой с глянцевыми морщинами «вспомнил, да там рассыпалось уже все, лучше б залез да повыкинул, все дышать легше». Но хозяин, орел, — хмурит выгоревшую бровь, волоски в которой от возраста пустились в дикий и беспорядочный рост: «не, пусь буит, а то вдруг?». «Вдруг» наваливаются и уходят, и ни для одного не нужно лезть в проход и выволакивать оттуда древнюю коляску. Но — вдруг!..
Есть еще проходы — чистые и без хлама, плиткой вымощенная тропка ведет
Генка знает все проходы. А все их тут знают. Чужих нет, никто по ошибке не нырнет в черную щель, чтоб после выскочить, закрываясь от басовитого лая или отряхивая коленки от ржавой железной трухи. А просто — идет по улице человек, и вдруг, шаг в сторону и нет его. Пять выходов к морю — на морской стороне улицы. Три — в степь, на степной.
Хозяева домов, что почти соприкоснулись плечами, пользуются таким проходом по всем хозяйственным надобностям. Выбежать к морю, придерживая рукой ситцевый халат, который рвет ветер, выхлопать на железной лесенке старой детской площадки половик; выйти сразу после ночи, когда и утра еще нет, с парой самоловов — бычков натаскать с близких камней. Или — на степной стороне — проведать привязанную к колышку козу, а то нащипать чабреца, заварить, чтоб не ломило кости. Или наломать полынный веник для двора и летней кухни.
И, конечно, пользуются узкими проходами дети. Знают их наизусть. А потом постепенно, начинают ходить другими дорогами — пошире, теми, где ездят автомобили и есть встречные люди, идущие по своим делам, на них можно посмотреть, и показать себя. Не пачкая плеч и коленей.
Снег стаял. Так быстро, будто прижала мир горячая ладонь и удерживала тепло, прислушиваясь, чтоб весь-весь снег сошел, и даже ушел под траву, не оставляя луж. Солнце не полезло высоко, все-таки зима, но светило во всю позволенную зимой мощь и яркость. И все, намоченное растаявшим снегом, было как смазанное маслицем, яркое, сочное, углубленное. На темной от сырости глине кое-где сверкали лужи.
Генка прошел узким проходом к морю. Там влажный песок уже принял в себя все, чуть потемнев. Без ямок и холмиков, что оставляют летом босые ноги, он был другим. По гладкой поверхности тянулись ровные полосы свея, одинаковыми мелкими волнами, не отпуская взгляда. Снег лег на рисунок песка тихонько, не нарушив его, а наоборот, сделав мокрый свей плотнее и ветер с другой стороны, когда придет, не сразу сможет перечесать волночки по себе.
Шел, разбивая рисунок подошвами старых кроссовок, искал другие следы. У проходов было натоптано пятнами. К воде тянулись рыхлые цепочки. Может, Рита ходила тоже. А может она там, на другой стороне скалистого мыса, за огромными стеклами «Эдема»…
Пнул консервную банку, — тяжело полетела, рассыпая из ржавого брюха песок, блестя отогнутой крышкой с зазубринами. Кивнул тете Полине, она сидела у самой воды на корточках, начищала огромный казан горстями песка. Будет у Петренок плов на праздник. Помахав белой из-под закатанного рукава старой куртки рукой, тетя Полина крикнула:
— Заходи на плов, Геночка! Не съедим весь сами-то!
— Спасиб, теть Полин, зайду!
Запрыгал у ног петренковский Букет. Этот — не цепной, не из Шариков с Барсиками. Маленький, но держат за мерзкий характер и визгливую глотку. Кого хочешь облает, а после, виляя хвостом, подбежит цапнуть за штанину. Но хитрый, всех знает и к своим не лезет кусаться. Генка потрепал Букета по загривку и тот побежал обратно, крепко шевеля плечами. Четко ступая по рыхлому песку задними ногами, морду держал гордо — при деле весь.