Татуиро (Daemones)

Блонди Елена

Яркое море, зеленого зимнего цвета, лежало у правого локтя и было толстым, как одеяло. В спину тихо дышал мыс. Генка не поворачивался, уходя от него все дальше, спиной зная: камни повернулись и смотрят. Он думал о том, что тут дед его жил и прадед. Эти же камни смотрели на них. А еще думал, что все истории, которые рассказывают в поселке, случались с живыми людьми.

Он остановился. Слева белели дома. Там, где снег намочил беленые стены, цвет становился голубым, почти синим. Новые дома имели острые углы, а старые походили на подушки от побелки слоями из года в год. …В поселке не рассказывали легенд, какие в книжках пишут. Наверное, в книжках много вранья, но Генка нормально к этому относился, ну, врут для интереса.

То есть, раньше он считал, что совсем врут. Но сейчас вдруг понял — если убьет жирного борова и московского кента и пропадет сам, это ведь тоже будет местной легендой? Историей? Как расскажут ее? Как батя, посмеиваясь, рассказывал про первую жену деда Бориски «ну сучища, ей бы мужу жрать готовить, а она все побросала и убегла с дитем. А перед тем дура-дурой, все ночами бродила по берегу, тьфу, народ рыбалить, а эта кикимора шлеп да шлеп, весь подол мокрый. А кто зна, где сейчас, верно в дурке…», так?

Или по-другому, как рассказали бы про то же самое в книжках? История о том, как пыталась жить и муж любил, бивал маленько, но любил, а она убежала. Дед Бориска женился снова, прожил жизнь со второй женой и схоронил ее, а в старом огромном зеркале стали кружиться тени, не давая ему спать в собственном доме… Чьи тени? Может той, первой, что не смогла и улетела?

Шел, приволакивая по влажному песку ноги — было приятно чувствовать, как он упруго подается, и вдоль кромки прибоя тянулись за ним глубокие следы. А впереди, у насыпанных в воду больших камней, стояли ребята. Кто-то один сидел на камне, подтянув к подбородку колени, издалека не видно кто, может, Санек. А стоят — Масейка и Витюн, лица повернуты к нему, опущены руки с сигаретками. Ждут.

— Привет, — сказал, подходя, но не останавливаясь, просто чуть обошел, но белявый Витюн шоркнул по локтю:

— Привет, братишка, спешишь? Покурим?

— Дело есть. Потом курнем.

— Да лана, — протяжно спел Масейка. Он самый маленький, не вырос и потому осанкой и тем, как подбородок вверх держал, походил на теть Полиного Букета.

— Генча, совсем гордый, да? Ну, как же, в бригаду взяли, теперь при рыбе будешь всегда. Краснючок-балычок…

— А то у вас пожрать не хватает, рыбы-то — сказал Генка. Остановился, отводя руку, чтоб Витюн не хватал за локоть. Тот бросил окурок, наступил на него подошвой узконосой модной туфли и ввинтил в рыхлый песок. Ухмыльнулся большим ртом.

— Пожрать-то есть. А вот к денежкам только тебя пустили.

— Каким денежкам, ты че?

Витюн сунул руки в карманы куртки и выпятил их через черный нейлон вперед, заворочал, дразнясь. Продолжил, рассматривая Генку белесыми серыми глазами:

— А то мы не знаем. Тебе хозяин уже два раза на карман кидал, а ты и не проставился. Зажал, да? Вроде дружбаны, с горшка вместе, а ты зажал, нехорошо…

Генка осмотрел длинную фигуру, мокрые губы нараспашку, прищуренные глаза и натянутую до белого веснушчатую кожу на скулах. И правда, с самого детства все вместе, а вот теперь, похоже, разбегаются дорожки, как рыхлые следы на песке. И подумал вдруг резко, будто кто подошел со спины и ударил поперек шеи, что вот так, как Витюн с ним сейчас, вокруг будут разговаривать, если убьет и сядет. И сам он так же будет, на их языке. Сказал, стараясь говорить по-своему, не подделываясь под медлительно-наглую манеру собеседника:

— Витек, мне зарплата положена, но я попросил, чтоб после каникул дали, а то батя все пробухает. А мне нужно будет для яхты смотреть, материалы там, то-се. Забыл, что ли?

Наблюдал, как разошелся прищур водянистых глаз. Витюн замигал растерянно, вынул руки из карманов и повесил их вдоль бедер. Помолчал и спросил, одной рукой слегка поводя в сторону пустого зеленого моря:

— Так, а ты что, до сих пор, что ли? Делаешь?

— Да. Я уже все рассчитал, вычертил, думал весной начнем.

Витюн

оглянулся на сидящего на камне Санька. Тот, уперев в колено подбородок, смотрел синими, прекрасными и бессовестными глазами на друзей, чуть улыбался. Очень красивый Санек, очень, ну, уж слишком. Летом была у него любовь с приезжей старухой лет сорока, остались ему от той любви дорогие джинсы и плеер с наушниками, да еще золотой перстень с фиолетовым прожильчатым камнем. В школе на переменах, сверкая перстнем, что налезал ему только на мизинец, хвалился «месяцок-другой еще покручусь тут, а потом свалю в Москау, йе-йе, Милена меня обещала в фирму взять, менеджером, чтоб сразу в экономический сунуть». Но месяцы шли, и Масейка по секрету, в школьной спортивной раздевалке рассказал пацанам, в райцентре слышал, как кричал Санек по телефону междугороднему, чтоб Милену Артуровну позвали к телефону, ее Саша Верзикин спрашивает, да, из поселка Нижнее Прибрежное (тут Масейка прижимал к лицу воображаемую трубку и делал плаксивое лицо), «как это не знает такого, ну, Саша, Саньчик, Сань-чик»… И на следующей перемене, когда Санек снова стал что-то говорить про Москау и Миленку, его оборжали всем классом, не удержавшись, несмотря на то, что главнее Санька никого не было. Масейка заработал синяк на всю скулу, но потом помирились и Санек поклялся, что суке этой старой еще даст прикурить, пусть только приедет, а над Масейкой взял шефство и пообещал, что лето у них зря не пропадет. С тех пор Масейка бегал вокруг Санька, как тот Букет, задирая подбородок, все время при деле.

Сейчас, когда Витюн ждал от Саньки помощи и совета, Масейка тоже оглядывался, напрягаясь, чтоб не выскочить супротив компаньона по летнему бизнесу. Зыркал черными масляными глазами, приглаживал волосы, заправлял за уши так, что торчали вороньими перышками.

Генка ждал.

— Ты все в игрушечки играешь, да, Генча? — голос Санька шуршал и перепархивал, как воробьи в бурьяне. И, после слов его, Витюн длинно харкнул Генке под ноги, а Масейка взлохматил волосы и заржал, почти всхлипывая и вертя головой.

Но Санек окинул друзей ленивым взглядом и продолжил:

— Но вижу я, друг мой, твои игрушечки, нет, наши игрушечки, могут стать ваажным делом, да, шкипер?

И скривил уголок рта на воцарившееся молчание.

— А то, — легко отозвался Генка, — чертежи есть, по деньгам я все прикинул. Где доставать стеклопластик и такелажку, решим походу. Если Витяй с батей поговорит, чтоб нам местечко на старой верфи выделили на лето, то к августу уже на воду спустим. И будет — наша.

— Ой, бля-а-а, — шепотом сказал Масейка, а Санек его перебил, — ты, брат не блякай, вам татарям запрещено. Генч, а разрешение на выходы?

— Надо подумать. Не выкрутимся, что ли?

— Между прочим, все маты от нас татарей и пошли, — вмешался Масейка, — а разрешение надо у Яшки Иваныча просить. Он все может.

— Точно! — Санек вытянул ноги и спрыгнул на песок через узкую полоску воды. Отряхнул штанину.

— Вот Генча и попросит, он там близко.

— Я не близко, — сказал Генка, — я его и не вижу почти.

— Ты не видишь, а Ритонька твоя — каждый день. Вот через нее и добазаритесь.

Санек стоял совсем рядом, смотрел синими глазами через генкины зрачки в самое нутро, будто ковырялся в кишках стальным крючком, тащил наружу, чтоб все увидели.

— Чего моя-то? Она на байде в море не выходит. Я ее еще реже вижу.

— Маленький, штоль? Или прикидываешься? Ну да, ты ее не видишь. Зато она на тебя глаз положила, еще с пятого класса.

Санек положил руку ему на плечо. Голос его стал тихим, задумчивым.

— Это, брат, любовь, но она, знаешь, проходит. Пока не прошла, девка хоть чем тебе поможет, а? Нам поможет. Яков Иваныч ее пасет знатно, что ж она, для любимого не попросит? Знаешь, как телки умеют просить? Не зна-аешь. А я знаю, брат.