Татуиро (Daemones)

Блонди Елена

— В городе.

— Вот как! И надолго?

— Навсегда.

Зубы Якова Иваныча перестали блестеть и в коридоре стало темнее. Он покачался на носках ботинок.

— Вот как, значит…

— Да.

— Ну что ж. Как вернется из своего навсегда, ты ей, мать, скажи, Яша рад ее видеть.

Снова блеснул зубами и, не дожидаясь ответа, пошел на свет открытой двери. Прошагал по плиткам дорожки, крепко ставя ноги. Витька услышал, как заработал мотор легковушки. Закричала глупая курица, захлопала крыльями, — машина разворачивалась. И закудахтала

успокоенно, — уехал, можно дальше гулять по разъезженной глине.

Витька прошел к столу, сел на лавку и подвинулся к самому окну. Смотрел, как Лариса, сжав губы, взяла недопитую чашку и подержала в руках, над мусорным ведром. Если бы кинула в него, вместе с ложечкой и тряпочным кружком лимона, понял бы. Но она, помедлив, лишь перевернула, вытряхнула лимон и сунула чашку в раковину. Села на свое место напротив, подтянула ноги на маленькую скамеечку, сжала пальцы на книжке, что всегда там, на полке под рукой. Держала, как щит, перед грудью, и не замечала этого. Смотрела, как Витька льет заварку, сыплет в чай сахар.

— Много снял?

— Что?

— Гуляли вы с Марфой. Снял-то много? Есть что хорошее?

Витька пожал плечами. Но подумал о том, в зеркале, с глубокими темными глазами, который, наверное, уже может говорить о себе без лишней ненужной скромности. И кивнул:

— Да, Лариса. Я сделал несколько отличных кадров. Будешь смотреть?

— Буду. Чаю попей и посмотрим, хорошо?

— Да.

22. ТРЕНИРОВКА

— А-ахх, — сказало железо. Заскрипели пружины, тяжко раздаваясь, вытягивая гусеницами блестящие тельца.

— Бумм, — сказало железо, когда мыщцы обмякли, медленно, плавно отпуская его на волю. Хотя, какая воля у заключенного в рамы железа, ходящего по одному и тому же маршруту: с натугой вверх и, стремительно, так, что надо удерживать, чувствуя его спиной, невидимое, — вниз…

И снова:

— А-ахх… Бумм…

Солнце через широкие стекла протекло блестящей пленкой на загорелую кожу. Будто она раскалена так, что плавит острые лучи.

Витька снимал. Вскидывал камеру, прилипал глазом к окошечку видоискателя, под железное «ах-х», нажимал кнопку. Снова и снова.

Его подхватило и, купаясь на гребне жаркой волны, еле успевал смахивать пот, чтоб на экране не оставались мокрые разводы. Под ложечкой тонко звенело, натягивалось, не грозя порваться, а наоборот, вибрируя все быстрее и шире. Хотелось смеяться, но некогда.

— А-ахх… — солнце ткнуло пальцем круглое колено, скользнуло по внутренней стороне бедра, вдоль напрягшейся мышцы и нырнуло в тень у края крошечных спортивных трусиков. Показало, хвастаясь, вот тут, у самой тени, на мягком, — натянулась длинная мышца и от жесткости ее бедро еще более беззащитно.

Плавно громыхнул груз, укладываясь на место. Вздохнула потная Рита, расслабляя руки. Крякнул в восхищении Яша, что топтался рядом, не отрывая глаз. И, видел Витька, когда Рита напрягалась, разводя

руками рычаги тренажера, кулаки его сжимались, — помогал.

— Спинку, спинку держи! — прикрикнул, но Витька, не отрывая глаза от видоискателя, перебил сразу же:

— Заткнись!

Хотел извиниться, но не успел. Повел камеру выше, поймал искаженное мокрое лицо, подернутое радостью малой победы, как тающим ледком, и снова нажал кнопку, оставляя за краем кадра девичье ухо, часть щеки, но прихватывая пустой коридор темной блямбой и в нем маленькую норку далекого солнца в углу кадра.

Размытые силуэты на заднем плане, длинный блеск на вымытом полу, распластанная шкура спортивного мата, всё, всё рассмотрит потом, а сейчас просто знает — получается.

Ноа мягко двигаясь над дрожанием ребер, ласкала кожу. Солнце плющило свет о стекло. Жара пахла потными телами, мастикой, кисловатым железом и кожаными шкурами. Витька стащил свитер и бросил, остался в растянутой футболке. В носках, скользя иногда по гладкому полу, обегал вокруг, крался, изгибал спину вместе с Ритой, обходил тренажер и снимал против света, а потом, замерев сбоку, щелкал профиль и напряженный темный глаз, смотрящий вперед, но внутрь себя.

А внутри Витьки был танец могущества и свободного дара, когда все кричит, округляя рот, ровняя его с глоткой на всю глубину, о том, что может все. Мо-о-ожет все-о-о!!!

Яша, иногда отвлекаясь от Риты, смотрел на фотографа и брови его вздергивались, рисуя на лбу глубокие морщины. Но мерно ахало железо и он снова сжимал кулаки.

Грохнул груз, не сдерживаемый плавными движениями. Рита нагнулась, уперла в колени дрожащие кулаки:

— Все, не могу больше!

— Ты моя красавица! Молодец, молодчинка! — Яша, присев, убирал с измученного лица пряди мокрых волос, гладил колено. Достал платок из кармана спортивок, вытер пот с Ритиного носа и лба. Пряча, сказал:

— Еще подходик сделаешь и все.

— Яш… Яков Иваныч, выдохлась… Все уже!

— Я решаю, когда все, — голос его был ласков. Он повернулся, посмотреть, где фотограф, и увидев, что Витька остановился, нахмурился, дернул подбородком в сторону лица девушки, махнул рукой.

Витька поднял камеру, прирос глазом. Крупно увидел, как задрожали губы, и темный глаз налился виноградной слезой. Снимал… И снова снимал, когда после фразы, которую Яша прошептал ей в мокрое ухо, вдруг закаменело лицо, и боль в глубине глаз высушила слезу.

Рита подняла голову, направила взгляд поверх яшиной макушки, к раме большого окна. Забелели зубы, прикусившие губу. Подавая грудь вперед, снова устроила руки на рычагах и напряглась.

— Вот и умничка, — Яша встал, отошел, пропуская и чуть подталкивая Витьку, — сейчас, погоди, малыш, еще кирпичик добавлю.

Задрожали колени и губы. Ахнуло медленно тяжелое железо. И плавно пошли вниз пружины.

У Витьки ослабели руки. Но тут же снова вскинул камеру, потому что увидел совсем другое лицо, суровое, как в атаку пошла.