Татуиро (Daemones)

Блонди Елена

— Кто ж ему скажет. Только проветрить вот, пока предки твои не появились.

За гребнем холма медленно ползло облако, такое тугое, что казалось, можно черпать его ложкой, как мороженое. Белое.

— Когда вернутся-то?

— Не ссы, подруга. Мать в Даниловке, у тетки. А у бати вахта. Он может там и заночует. Забежит пожрать и снова туда. Только баб Настя вон, телик у себя смотрит, но у нас с ней дружба навек.

Тома поставила недопитую чашку и повалилась на мягкий ковер, задирая вверх ноги:

— Ой-й, Ритуль,

а чего я не знала? Я б переночевала у тебя!

— Тебе вечером домой?

— Ну. Знала бы, набрехала там. Блин, жалко.

— Я же не знала, что мать к тетке…

Девочки немного помолчали, просто так, наслаждаясь тишиной и свободой. Соскучившись сидеть на полу, Рита вытерла запачканные кремом пальцы и снова полезла на кресло, возилась в нем кошкой, устраиваясь.

— Рит?

— Что?

— Синяк у тебя. Вон, на локте.

Рита выставила согнутую руку и вытянула шею, разглядывая.

— А. Это так. Просто. Это я… в ванной упала. Утром вчера.

— Да? А на тренировке не было.

— И что? Ну синяк просто, мало ли. Стукнулась просто.

— Это он, да? Яков…

— Томк, отстань!

Тамара замолчала, сбоку посматривая на подругу вдруг похолодевшими глазами. Покусывая пухлую губу, что-то напряженно думала.

— Ну, что молчишь? Трескай пирожное, а то унесу обратно.

— Да неси. Расхотелось что-то.

— Да? Я значит, съела, а ты нет? Бросаешь меня, да? Мне теперь три часа на тренажерах, из-за дурацкого пирожного!

— Ну и что. Я не захотела и все. — Тамара отвернулась, поджала ноги и обхватила их руками.

Рита замолчала растерянно. Потрогала синяк на локте. Болит. И внутри как-то нехорошо, кажется у Тамары настроение испортилось. И пирожное съелось без удовольствия в одиночку…

— Том, ты чего? А?

— Ничего… — будто и не ей, в воздух сказала. Сидела, положив подбородок на коленки, согнув спину, перечеркнутую белой полоской лифчика. Только затылок светлый виден. Но пошевелилась и оглянулась, улыбаясь. И Рите сразу полегчало, поспешно улыбнулась в ответ.

— Ритуль. А ты не спрашивала у бабки, правда, эта зима — с рыбами? По-настоящему?

— Сейчас не спрашивала. Ну она же еще тогда говорила, два года тому. Как придет цветная зима, с летом перемешанная, чтоб зацвела в зиму ожина, это она и будет.

— А вдруг не эта, а следующая?

— Ну и что? — Рита пожала плечами беззаботно, — нам какое дело?

— А ты спроси, а? — Тамара убрала с колен руки, подползла поближе к креслу, заглядывая подруге в лицо. Та стала серьезной.

— Зачем тебе? Ты что?

— Да так, — девочка вскочила и потянулась. Схватила со стола сигаретку и щелкнула зажигалкой.

— Том, не шутки это. Нам рано. И не дай бог когда…

— Да ладно тебе. Я просто так. Я просто вот… А ты где была, две недели тому, помнишь, я приходила, а мать сказала ты ко мне ушла?

Рита быстро глянула

на подружку и покраснев, отвернулась:

— Да не помню я.

Тамара, стоя над ней с сигаретой, смотрела пристально и ждала. После недолгого молчания пожала плечами и отвернулась.

Подошла к окну и встала на цыпочки, открывая форточку. Присмотрелась:

— О! Глянь! Кто это там? — и протянула разочарованно:

— Тю, так тож Генка, кажись. Я думала этот, что приехал, фотограф. Чего это Генка все время тут бродит, чума.

— Ну, бродит. Пусти! — Рита выбралась из кресла, подошла к окну сбоку, чуть приоткрыла прозрачную занавеску. Тома внимательно смотрела на ее профиль:

— Та-а-ак. Ты что, ты в него втюрилась что ли?

— Да пошла ты.

— Рит. Ты влюбилась? В ссыклю этого? Он же из твоего класса! И закрой занавеску, дура, увидит что мы не в школе, заложит.

— Не заложит. Видишь, он сам…

— Сам-сам! Какого хера, бля! Узнает Яша!

Рита дернула занавеску, та упала на место, колыхая сказочными изгибами нарисованных листьев.

— Что ты мне тычешь своим Яшей! Что? Я теперь и посмотреть не могу, куда мне хочется? И поговорить, да?

Выхватила из волос шпильку, бросила на пол. И щеткой стала быстро расчесывать темные пряди:

— Яша то, Яша это! Мы перед ним, как зайцы, бля. Ну? Что я такого делаю, что?

— А то. Будто не знаешь что. Мы сейчас — яшина надежда. Мы — первые. Лучшие. Забыла? Ты же сама хотела и как радовалась. Дурочка дикая, тоже мне. Свяжешься с этим пацанюгой и все лето нам просрешь! У нас с тобой — будущее!

Тамара, прислонившись к стене, водила глазами за подругой, а та, в такт пластмассовому тиканью часов, мелькала по комнате — накинуть на кружевной лифчик снятую школьную рубашку, заправить в юбку, натянуть потуже, до блеска, прозрачные колготки и — в коридор, шуршать там нейлоновым пальтишком.

Заглянула обратно, блеснула темным глазом из-под расчесанных красивых волос:

— Не дрейфь, Тамаркин. Можешь еще курнуть. Я быстро, пару слов скажу ему и все.

Хлопнула входная дверь. Загремела в солнечном дворе цепью собачка Сушка, мелко затявкала, радуясь хозяйке. Тамара снова подбежала к окну, отвела край занавески. Затягиваясь, следила, как сходятся на рыжем склоне две фигуры.

— Привет, — сказал Гена и прокашлялся. Рита нащупала на косой тропинке ровное место, уперла покрепче подошвы сапожек и стояла перед ним, красиво, чуть изогнувшись. Мальчик глянул быстро, как обжег темным глазом. Нахмурился.

— Ну? Что ты тут снова делаешь?

— Так…

— Так?

— Ну.

— Геночка, какие мы, однако, разговорчивые…

Разглядывая узкое лицо, черную длинную прядь, выбившуюся из-под капюшона куртки, улыбалась по-взрослому, со значением. Ждала.