Татуиро (Daemones)

Блонди Елена

Улыбнулся. Хорошо! Знал, хорошо снято и катал внутри себя предвкушение, как леденец во рту, придет, отсмотрит на компе и обязательно несколько кадров будут уколом в сердце. Таким, будто сразу оттуда толчками бисерная кровь до перехвата дыхания. На секунду. А больше и не надо. Потому что потом, когда смотришь еще и еще, снова будет эта радостная игла, в самое сердце.

Остальное — в корзину. Пусть сто раз снимок хорош, наряден, правилен. Но если не кольнет в сердце, — выкинуть и правильно.

— Иди, Марфа. Вот тут на фоне неба.

Сиди, я щас.

Установил камеру на валуне, нажал спуск и быстро пришел к Марфе, сел на рыжую травку. Все деревенские звуки остались внизу, за огородами и садиками, на улице и у моря, а здесь запищал предупреждающе аппарат, засветил еле видно красным огоньком. Витька сделал важное лицо, Марфа тоже. Щелчок. Рассмеялся, погладил кошку по ускользающей из-под руки спине.

— Сейчас, повторим, сиди.

Вернулся к серому камню и снова все приготовил. Заваливаясь спиной на согретый склон рядом с Марфой, запрокинул лицо к синему небу. Щекотнула кожу гладкая шкура. Оттянул ворот футболки и свитера:

— Решила с нами? Ну, давай.

После смотрел. И показал Марфе, позвав:

— Смотри, кошатина, видишь, трое нас. Марфа, Ноа, Витька. Здорово?

Марфа уркнула одобрительно и пошла вниз, к хозяйке, что махала снизу, от забора, прикрывая лицо рукой от солнца.

Витька пошел следом, оскальзываясь, расставляя локти, чтоб не уронить камеру. Набежала тень на склон и накрыла лицо прозрачными пальцами, снимая с него улыбку, как паутину: увидел сверху, у калитки притулился блестящий автомобиль, а по дорожке к дому быстро идет коротыш в распахнутой дубленке, руками в стороны, крепко ставя ноги и поводя широкими плечами.

Погладил свитер у горла:

— Вот и кончились наши с тобой каникулы, Ноа-Ноа. Что-то нам Яков Иваныч расскажет…

Марфа ждала его у маленькой верхней калитки. Смотрела строго. Витька улыбнулся с напряжением.

— Да ладно, королева. Справлюсь, чего уж.

Кошка задрала хвост и пошла к дому. Он — за ней.

Во дворе медлил заходить в дом, мыл руки под струей ледяной воды, такой сильной, что гнутый кран раскачивался и дрожал. Вода с красных ладоней плескалась на темную полосу подтаявшего ледка, змейкой уползающего к огороду. А руки замерзли так, что побоялся выронить камеру и поднялся по ступеням, прижимая футляр локтем к боку.

Яша сидел в кухне, расставив ноги в брюках тонкой шерсти, сверкая узкими носами дорогих ботинок. Локоть на столе и вполоборота к двери — не пропустить ничего. Красивое лицо горело румянцем, блестели зубы. Был хорош, как зимнее яблоко, крепок и радостен, дышал свежестью здорового мужского тела. Оно там, под шерстяной тканью брючины натянуло ее мускулистым бедром, выперло сильным коленом.

Витька кивнул, прошел в свою спальню, сунул камеру под подушку. Скинул на постель, поверх покрывала, куртку. И, перед тем как идти в кухню, глянул на себя в зеркало, подумав мельком, сто лет не смотрел, почти забыл, какой сам.

И остановился

в дверях, не сумев сразу оторвать взгляда от теплого льда старого трюмо. Серые глаза, казалось, стали темнее. Или — больше? Или глубже взгляд? Скулы на широковатом лице приподняты, обтянуты шершавой от ветров кожей. И рот… Потрескавшиеся губы сжаты, в углах рта резкие складочки вниз, к подбородку. Давно не стриженые волосы рассыпались короткими кольцами, оказывается, вьются, уж и забыл, что так. И — с подбородком что-то. Как-то он выше поднят…

— Витюха! — радостный голос раскатился по беленому коридору, тоже будто яблоки рассыпались, заскакали по углам, блестя свежими боками. Простые такие — бери, кусай, брызгая сок в разные стороны.

— Ну, где застрял? Я по твою душу. Иди, чаю выпьем.

Витька пошел по коридору, унося в памяти взгляд отражения. И стало ему не так муторно. Думал, вот этот в зеркале, не так плох и видно, не слаб. Что-то в нем есть. Появилось.

Лариса стояла у раковины, терла полотенцем чистую тарелку. Пыхтел чайник. Блестели зубы Якова Иваныча.

— Если чай, шубу-то снял бы, — сказала она.

— Некогда, мать, рассиживаться. Вот нальешь, хлебну и поеду. Только со студентом сговорюсь на завтра. Ну, Витек, выбирай, где поснимаешь?

— А где можно?

Яша подставил чашку под кипяток. Зазвенел ложечкой.

— Завтра можешь в спортзале. Девчоночки на тренировку придут. Нам скоро на сборы ехать в область. Фитнес всякий.

Достал из кармана складной нож, пощелкал, любуясь полировкой и блеском серебряных накладок. Отпилил кружок лимона на блюдечке.

— А днями, после… Кажется, в море хотел? Новый ставник у нас, по берегу километров пять отсюда. С утреца выедем и все, пощелкаешь. И сети, и рыбу, и байды с катером. Идет?

Яша прижал лимон к внутреннему краю чашки и придавил, добывая из маленького солнышка сок. Отскакивали Витьке в глаза блики от ложечки в сильных пальцах..

— Хорошо. Тренировку сниму. А сети чтоб снять, мне надо будет пару раз сходить с рыбаками, без камеры.

Витька стоял в дверях, смотрел как Яша прихлебывает светлый от лимона чай. И пот выступает на лбу, бисером по резким морщинкам.

— Вона… По-взрослому все? Ну…

Гость поставил чашку на стол и поднялся. Вытер лоб белоснежным платком и сунул его в карман пиджака.

— Тогда так, Витюха. Снимешь в зале, кинешь на комп, вместе посмотрим. Если мне понравится, то и в море выйдешь. А после уже всерьез моими спортсменками займешься, как договаривались. Девчонки видные, фактурные, третий год на тренажерах, а летом — плавание у них. Деньгами не обижу.

Он прошел мимо Витьки, задевая распахнутыми полами дубленки, и из коридора, уже помахав Ларисе рукой, спросил:

— А где ж дочка-то? Вторую неделю не вижу красавицу.

Лариса поставила на полку тарелку и аккуратно повесила на крючок полотенце. Встала рядом с Витькой.