Татуиро (Daemones)
Шрифт:
Оставшись один, хотел встать и отдернуть занавеску, посмотреть, что там, кто стоит, с кем он делил эту ночь, но одеяло грело мягко, Ноа не шевелилась. И он снова заснул, крепко и сладко. А проснулся уже без лени, быстро, и вскочил, слушая кухонный шум и вкусные запахи. Хотел всего: срочно побежать в туалет, завтракать, знакомиться с хозяйкой, чаю, и дышать, в степи или у моря, снимать, снимать!
Но сначала подошел к полкам, отодвинул старую занавеску. Увидел старых знакомцев: зеленые корешки собрания сочинений Некрасова, белые с
Глаз его скользил, как палец хозяйки, останавливаясь у знакомых имен и названий. С нижней полки смотрели на него вишневые тома Брокгауза и Ефрона.
Покачал головой удивленно. Доставать ничего не стал, но решил окончательно — остается. Тем более, о еде и жилье можно не волноваться. А о нем, да кто о нем волнуется? Сейчас ему быть здесь, наверное. Даже наверняка.
— Здессссь… — шепотом в уши. Не подсказкой, а подтверждая принятое решение.
Натянул джинсы, футболку и пошел здороваться со «сладкой Ларисой».
В маленькой кухне, где свет из окошка рассыпался лоскутками по множеству кастрюлек и сковород, баночек и жестянок, хозяйка сидела, опять против света, с платком на плечах и держала книгу на коленях, помешивая ложечкой чай в большой металлической кружке. Для удобства сидения с книжкой, под ногами ее стояла маленькая скамеечка и было видно, что привычно и всегда так. И серая кошка, большая, гладкая, с острыми ушами, сидящая на узкой лавочке у стены, по праву смотрела в окно. Это ее место, и потому мисочка с кошачьей едой тут же, на скамье, рядом с цветной старой подушкой.
— Доброе утро, — сказал Витька, — а можно я вас сфотографирую? Вот как сидите?
И, не дожидаясь слов и кивка, убежал в спальню.
Из дверей сделал несколько снимков, целя по округлым бокам кастрюльного народца, порадовался сочному пару из огромной чашки и млеющему желтизной маслу на блюдце с щербатым краем. Женский силуэт слева. По волосам, что оказались не серыми, а просто русыми — медовый блик из четвертушки окна. А справа, по нисходящей, египетские уши кошки, с нежной на просвет кровью, сидит и, как хозяйка, читает, но не в книге, а в саду, откуда свет этот и кусок неяркого утра.
Обходя стол, вдыхая запах яичницы и мягкого хлеба, Витька ловил в кадр название книги, стараясь кошку не побеспокоить, наткнулся видоискателем на вытертые буквы «Борхес. Бестиарий вымышленных существ», и, удивляясь вкусам деревенской женщины, поймал, наконец, освещенное утренним светом лицо. Жесткое, обветренное, с глазами, утонувшими в мелких морщинах, с сильной проседью на висках, где волосы затянуты были небрежно в косу, и — рот с сухими губами, неяркими, в усмешке.
Отдернул от лица камеру. Было, как при быстрой ходьбе, когда вдруг на ровном для глаза месте, нога проваливается в ямку и голова кружится от неправильности увиденного.
Ничего подумать не успел,
— А Лариса?
Женщина улыбнулась, сверкнув мелкими золотыми коронками в уголке рта:
— Я и есть Лариса. Лариса Алексеевна. Мучить не стану. Дочку мою тоже Ларисой зовут, но она уже неделю в городе. Если она нужна, то нескоро будет.
— Да нет, я просто… Мне Яша, Яков Иваныч…
— Марфа, — сказала Лариса старшая кошке, — подвинься, не видишь, человек пришел завтракать. Вы ее извините, она кошка нравная, требует уважения. Но добрая. И умница большая. Если вас примет, будет защищать от чужих.
Витька присел рядом с Марфой. Покосились друг на друга. Он не знал, что в таких случаях говорят незнакомым умным кошкам, а Марфа вежливо понюхала руку с камерой и стала смотреть в окно. Как бы потеряв интерес, но одним ухом сторожа события за спиной.
— Яков Иваныч, к моему удовольствию, не все знает, что в поселке происходит. Как бы ему этого не хотелось. А вы ешьте, остынет.
Свет за окном размывался, синеву заволакивали жиденькие серые тучи. Еще полчаса назад крепко и пышно толкались в угол окна облаками, а вот стали таять, размазывая себя по небу. Блики в кухне померкли и волосы женщины потеряли медовый оттенок.
Витька положил камеру и взялся за яичницу. Есть хотелось, вчера о еде забыл, а ходил много. Сковорода, сунутая на стол без подставки, нарисовала на пластике черные разводы.
Лариса смотрела, как глотает, подхватывая с вилки, и запивает тут же горячим чаем, морщась, быстро жует. Положила раскрытую книгу на самодельную полку за локтем и стала намазывать куски хлеба маслом, подсовывая Витьке на фаянсовую тарелку. Он только кивал благодарно. Вытер куском хлеба опустевшую сковородку, откинулся к беленой стене.
— Спасибо! Очень вкусно!
— Ну уж, оголодали вы просто. Но — на здоровье. Пейте еще чай.
Витька пил, ел свернутые трубочкой блины с вареньем внутри. Марфа смотрела в окно, Лариса смотрела на гостя. Улыбалась. И он улыбался в ответ.
— Вы… Читаете… — вопрос оборвался и Витька поежился, подумав, вдруг обидится удивлению хозяйка.
— Да. Читаю. Я библиотекарем всю жизнь в доме культуры. Нет, еще была учителем в школе, но недолго и давно. Мне этих детей учить нечему. А вы, значит, гость Якова Иваныча…
— Ну, не совсем гость. Я вот… — он задумался. Пожал плечами, не зная, что и как рассказывать, но Лариса махнула большой рукой:
— Потом расскажете. Интересно, конечно, но никуда оно не денется. Мне вчера позвонили от него, предупредили, что поживете. Сказали — Виктор. А по отчеству?
— Николаевич, но можно и так.
— Если вас не смущает мой возраст, меня тоже можете по имени.
— Не смущает, — легко сказал Витька. Хозяйка нравилась ему. Было так, будто долго собирался приехать именно к ней, да не давали дела. Но вот, наконец, сидит и пьет чай. Отдохновение. Странно и хорошо.