Татуиро (Daemones)

Блонди Елена

Подумал о Степке, о том, что рыжий в столице выглядит деревенщиной, но неправда это, потому что здесь, в измазанных глиной сапогах, тонущих в ртах дороги, невозможно представить Степку. А вот изящную красотку Тину Тин, его Танечку, вполне. Кровь в ней не городская. Сойдет, нащупав ступеньку носком итальянской туфельки, ступит на рыжую дорогу, и — пойдет себе. Разве что остановится разуться, обувку не испортить.

— ВЕрхом хочешь?

— Что?

— Через скалу?

Витька обошел яичного цвета мытый жигуленок, приткнувший морду в ворота крайнего дома, раскланялся с хозяином в старой нейлоновой куртке и лыжной шапочке,

тот смотрел напряженно, удерживая на лице обязательную улыбку. Оглянулся.

Улица теперь сужалась там, откуда пришли. Прилипал к узкому хвосту светлый песок пляжа, а с другой стороны мамонтовый холм чесал его кустами. И по длинному тулову, расписанному рыжими ямами и рваными кочками, как в детской книжке про чудо-юдо рыбу-кита, натыканы были: машинки у ворот, собачки и куры, бабки у беленького магазина. Только не по рыбе, по змее улицы натыкана жизнь. И солнце, слепит глаза, зажигая мокрую спину дороги.

Витька увидел кадр, свет его, представил как это будет, ухваченное рамками, зимний блеск, такой сильный, что соль ветра выступит на губах тех, кто смотрит. И знал, если бы снял сейчас, стоя на пологом подъеме, перед крутизной, то зрители увидели бы, о чем думал, и тоже упали бы в прошлое, в каждого десять лет и, что там кому мама наливала на ужин, — молока? Чаю?

Его качнуло внутри. Но снаружи просто стоял, отворачиваясь рассмотреть скалу, сумел скрутить в себе приближающуюся тоску. Подняв голову к серому каменному месиву:

— Там тропинка?

— Ага. А за скалами вниз и прямо на берег. Круто немножко. Но зато сверху та-ак. Ты не видел никогда.

— Идем.

Крутизна разогрела, куртку Витька распахнул, полз вверх, иногда хватаясь красными ладонями за обтерханные кустики полыни. Ветер с моря лез в ухо. Василий поднимался впереди быстро, привычно, не глядя под ноги. А потом ветер исчез. Со всех сторон обступили их высокие неровные глыбы. Тропа запетляла между ними, идя на шум волн уже с другой стороны.

— За щелью в горушке, две скалы, вон там? Это древнее кладбище. Смешное, ямищи в земле на кувшины похожие. Там летом археологи. И я работал.

— Нашел что-нибудь?

— Ага, монетки находил, один раз миску глиняную, целую почти. Костей целые кучи. Зимой мы там играем.

— В могилах?

— Ну…

На вспученных миллионы лет назад каменных боках пестрели наляпанные масляной краской стрелки и надписи. Красные, белые, линяло-синие. Приличные и не очень. Витька увидел год 1955 и развеселился — полста лет назад кто-то нахулиганил. Но веселье тронуло лоб мягкой лапкой и ускользнуло. Скорее бы уже прийти, поговорить с Яковом и хоть что-то выяснить.

Узкий коридор оборвался и Витька наткнулся на спину Василия. Тот завел руку за спину, удерживая его:

— Погодь, свалишься.

Тропа, вильнув на маленькую площадку с обрывистым краем, пропадала среди камней. Ветер встретил, зло радуясь, дергая куртку, залепил морским холодом глаза.

Василий подошел к краю, нагнулся, упершись руками в колени. И позвал:

— Иди сюда, смотри.

Встав рядом, Витька тоже придержал себя за коленки, чтоб не кувыркнуться вниз, вслед за кружащейся головой. Рот закрыть забыл.

Под скалами, далеко внизу, в тени их, крутилась зеленая бешеная вода. Расписывала сама себя белыми иероглифами пены, такими яркими, что казалось, светились. Гнала волну на торчащие

в мелком каменные лбы, разбивалась о них и шипела, заворачиваясь, так, что звук этот слышался даже сквозь верхний ветер и грохот волн. Была вода неземного, светящегося изнутри зеленого цвета, и вся подкова каменной бухточки под ногами казалась наполненной бешеными шестеренками, что крутились и крутились, передавая движение друг другу, забирая его у камней и унося снова в качание глубокой воды.

Витька отступил и, зажмурившись, помотал головой. Перед закрытыми глазами продолжали крутиться изумрудные с белыми каемками, кольца: картиной полупрозрачного космоса, живого и грозного.

— Тут всегда так, — перекричал шум ветра Вася, — есть волна в море, нету, тута всегда месит и месит. Будешь еще смотреть?

Витька снова встал внаклонку и смотрел, пропадая глазами и головой в круговерти.

«А снять — не снимешь, свет-то со спины, внизу тень всегда», — подумал. И еще подумал, уже разгибаясь, наплевать бы на Яшу и паспорт, поселиться в поселке, каждый день ходить по жаркой тропинке, таща штатив, и упорно снимать и снимать, с разной выдержкой и диафрагмой, во всех мыслимых режимах. А деревенские пусть крутят пальцем у виска и смеются. А он, отсмотрев, все снимки убьет. Потому что такое не снимешь, наверное. Но надо снять! Медленно прижал руку к груди, там, где под курткой голова змеи. И подумал: «ты меня укусила, да? Вот сейчас, ты меня укусила? Другого времени не нашла! Выживу ли?»

«Выживешшшь», услышал в шуме ветра, уловив в ответе мягкую насмешку, с какой родители смотрят на первые шаги чада. И, отгоняя то, что вдруг стало самым важным, снова вспомнил, куда идут и зачем.

Оставив пятачок, стали спускаться по тропинке, забирая вправо от живой бухты, к ярким кубикам зданий в полукруге песчаного пляжа. Они высыпались на песок верандами и легкими столиками под навесами. Как и деревенские дома, задними стенками приседали на пологий склон холма за песками. Оттуда к строениям подходила широкая, чистая дорога, упиралась в опущенный шлагбаум.

Нарядный причал, нарядные моторки, игрушечные сверху водные велосипеды и несколько по-птичьему гордых водных мотоциклов на привязи. Солнце, которому здесь не мешали мрачные скалы, грело черепичные кукольные крыши, смотрелось в широкие окна, множась в их плоскостях.

У последнего поворота тропы Василий остановился, не сходя на песок. Показал пальцем на длинный ангар с края комплекса, весь в сверкании стекол, только открытая дверь прорезана черно.

— Вон зал тренажерный. Яшка там тебя ждет. Он вообще там всегда. Кабинет у него, и все такое.

— Ты не идешь?

Василий опустил голову, помолчал. Сказал неохотно:

— Я там раньше часто, с пацанами. Щас уже не буду, вырос. Не хочу. Из-за Наташки. Ты сам.

— Ну, хорошо, брат. Иди обратно, я сам.

Обходя Васю, пихнул его легонько в плечо, улыбнулся. Вася не улыбнулся в ответ.

Идти по песку снова было жарко. Витька даже разозлился слегка, то расстегивайся, то снова кутайся, вот уж крымская зима!

Когда почти подошел, из черного входа вывалились две фигуры. Высокий парень, в спортивном костюме и накинутой на плечи дубленке и девушка в шубке, кудрявые волосы подобраны спортивной лентой. Облокотились на ажурные перила, закурили, глядя, как увязает в песке каждым шагом Витька. Парень, отвернувшись, крикнул внутрь: