Татуиро (Daemones)
Шрифт:
— Яков Иваныч, к тебе, кажется, человек!
И, что-то изнутри услышав, замахал рукой, как бы подтаскивая Витьку. Отвесил поклон. Витька кивнул, проходя мимо, и, утонув на секунду в запахе пряных духов и свежего пота, услышал, как захихикала девушка на слова парня. Что-то о фотографе сказал тот.
Пройдя темным коротким коридорчиком на гулкие звуки голосов и тяжкого бумканья металла, Витька ступил в светлый зал и остановился. Снова припомнилось детство, школьный спортзал, чисто вымытый, блестящий окнами, космическими шкурами распластаны в углу маты. Голоса
…В этом спортзале не было свистка физрука и детских голосов. Сверкая никелем, металл говорил свои тяжкие бумм, когда аккуратно роняли на мягкий пол штанги; звякали мощно грузы на стальных мускулах пружин. Коротко переговаривались тренирующиеся. В магнитофоне на подоконнике заливался соловейкой какой-то итальянец из прошлого, кажется Тото Кутуньо. И Витька, осматриваясь, подумал, что Яша старше его лет на десять, а может и на двенадцать. Вокруг, в запахе пота и дезодорантов, в такт сверканию никеля и хрома, двигались коричневые колени и руки, выдвигались вперед от напряжения челюсти, дрожали от нагрузок выгнутые спины. Все двигалось без перерыва, мерно, по правилам. И не похоже было на безумие зеленой вольной воды среди серых камней.
— Вот он! Вот он, наш парень!
Из мерности и бумканья возник Яков Иваныч, в широких спортивках и белой майке, с полотенцем на круглых плечах. Улыбнулся широко и сразу стал Яшей. Только солнце тихонько показывало в темных густых кудрях — вот стальной ниточкой седина и вот, и здесь. Но так хороша, естественнна была улыбка, что седина казалась ненатуральной, и хотелось улыбнуться в ответ, подмигнуть лукавым темным глазам.
Яша протянул руку, зашевелив толстыми змеями мускулов по ней.
— Рад, рад.
— А я не очень, — честно сказал Витька. Но глядя в мальчишеские теплые глаза, руку пожал.
— Витюха, ну прости, ерунда. Сейчас мы с тобой посидим с минералочкой, кофейку попьем, я все тебе объясню. Еще смеяться будешь!
Витька руку отпустил и только сейчас заметил, что Яша стоит перед ним не один. Девушки — правая и левая, в коротеньких трусиках, в белых спортивных гольфах и маечках с яркими картинками, юные, чистые и свеженькие, блестя глазами из-под спортивных козырьков, такие хорошенькие и такие одинаковые в длинноногости своей, что просто — правая и левая. Улыбались, переминались с ножки на ножку, поводили плечиками, рассматривали.
Вот же он какой, поразился Витька, все застил, и девчонок не разглядеть за его сволочным обаянием.
— Томочка, Риточка, — Яша не отводил глаз от Витькиного лица, а девочки сразу перестали переминаться и вытянулись в струнку с веселой готовностью, — нам в кабинет минералки, кофе, винограду немножко, ага, грейпфрутик прихватите, что-то давление у меня скачет сегодня. И, если закончили с тренажерами, то на массаж.
— Яков Иваныч, а солярий? — протянула то ли Томочка, то ли Риточка.
— Кыш, мелочь. Вчера позагорали и будет!
И он под руку потащил Витьку через зал, кивая, покрикивая,
Дверь закрылась и все звуки присмирели, металл заговорил вполголоса, чтоб не мешать двоим. Но Витька этого и не услышал. Не увидел, как внимательно смотрит на него Яша, обойдя стол с модной прозрачной столешницей и упав в дизайнерское полукресло. Лишь краем глаза зацепил огромный снимок на стене, кто-то там с ногами и платье блестит золотом, улыбки сверкают в объектив, но — потом, потом. Потому что на стекле, поверх вытянутых яшиных спортивок, черным, замкнутым в молчании зверьком лежала его фотокамера. Рядом бумажник и корчневая кожица паспорта. Но они просто лежат, а фотоаппарат молчит, замкнут. Обиделся.
Витька спрятал руки за спину, как школьник, спохватился и сунул в карманы куртки.
— Ты садись, в ногах правды нет. Видишь, все целое твое. Даже фотки целы.
«Рыбы!», вспомнил Витька и поразился, — выпало из памяти или сам выгнал, чтоб подушку не грызть. Рыбы и обнаженная девушка в толще волны.
Дверь открылась, Томочка и Риточка торжественно, на подносиках, принесли заказанное, и по кивку Яши, ушли, плотно прикрыв двери.
— Нравятся?
— Что?
— Ну, ты чудик, Витюха! Девки, говорю, нравятся тебе?
— Н-не знаю. Нравятся да.
— А которая больше?
Витька оторвал взгляд от камеры.
— Яков Иваныч. Хватит по ушам ездить. Ты хотел поговорить? Обо мне и о вещах моих?
Яша усмехнулся. Протянул руку и взял чехол с камерой, стал крутить в руках. Витька сидел, смотрел с ненавистью.
— О тебе, говоришь? Хорошо, давай о тебе. Я, брат, на старом катере хожу в море, сам видел, да? А вот этого не видел у меня. Я тут все сделал, европейский уровень. Специалистов выписывал из Москвы, дизайнеров с архитекторами. Была у меня мечта, понимаешь, чтоб все — на самом высшем уровне. И я ее сделал! Видел, что написано на входе? Я построил «Эдем»!
— Поздравляю.
— Спасибо, принимаю. Потому что горжусь. В сраном поселке, в котором при совке на пляжу собачьи будки стояли, из фанеры, мать их за ногу, я своими руками и мозгами, сделал центр элитного отдыха!
— Угу. Я уже в курсе, что за отдых тут у тебя.
Яша открыл бутылку, отпил минералки. Вытирая полотенцем испарину со лба, усмехнулся.
— И что? Ты против, что ли? Все виды отдыха. Обслуга — пальчики оближешь. Медицина, расслабуха полная, массажист приезжает один, потом другой его сменяет. И заметь, мне зимы — нету! Гостиничка моя никогда пуста не стоит!
— Ага. И Томочка с Риточкой…
— Малолетки еще. Берегу. Но материал хорош. Ты там у себя в столицах видел такие вот ножки? Попочки такие?
Длинные пальцы отрывали одну за другой розовые виноградины и складывали на столе, ожерельем вокруг фотокамеры.
— Видел!
— Не сомневаюсь. А вот если бы еще увидел, что эти оленятки делать умеют, заткнулся бы и молчал.
Витька потянулся, взял бутылочку. Свинтил крышку и слушал, как щекочут палец пузырьки, прыгая из свежей глубины.