Тарасов
Шрифт:
О самом Тарасове сторонним людям рассказывали много и охотно. О том, как он зараз двадцать вареных яиц съедает, два фунта сала или целого гуся да четвертью молока запивает. А потом сутки напролет может из трактора не вылезать, пашет и пашет. Рассказывали, что косит он траву неотбитой тупой косой, а отбитой ему косить нельзя, потому что при его бычиной силе, замахнувшись, он может волчком крутануться и самого себя подкосить. А тупая коса его сдерживает и бережет. О том, что с трактором он как с живым человеком говорит и тот его понимает. Многое могли рассказать на хуторах
А вот теперь стояли и ждали его посреди дороги сам председатель, и управ, и главный агроном. Но в ночной степи не видно было ничего и не слышно. Лишь позади, за спиной, светили желтые огни близких ферм хутора и дома его. И далекий собачий брех был единым звуком в ночном тихом мире.
Поняв, что Тарасова не дождаться, на всякий случай проехали по дороге, посвечивая фарами вправо и влево. Но найдешь ли иголку в непроглядной теми? Доехали до поворота, и вернулись, и ругали Тарасова, не жалея слов.
– Ну и нахалюга...
– Бессовестный. Ну, куда волокет? Сена - на три зимы хватит. Соломы навез, я сам ему разрешал, целый скирд. И еще мало...
– Ненасытный...
– Да это просто болезнь, - доказывал агроном.
– Надо тянуть и тянуть. А глядя на него - и другие.
– Нет, я его приструню, - нешуточно сердился председатель.
– Я ему покажу. Скажу участковому, чтобы составил акт. По всей строгости. Это же явно не себе, это явно возит и куда-то за бутылку...
– председатель проговорил и осекся. Он знал, что Тарасов водки не пьет. И выругался: - Твою мать... Куда же он прет ее?.. И с наших полей, и из "России".
– Есть такие люди, что готовы и купить, - подсказал шофер.
– В Дурновке, в Борисах.
– Ну, мы ему продадим, мы ему устроим...
– обещал председатель.
Машина между тем въехала в хутор и прямиком направилась к сараю, где техника стояла. Управляющий вылез, сходил посмотрел и, вернувшись, сказал:
– Нету тарасовского трактора. Точно, он.
Подъехали к тарасовскому подворью, прямо к воротам, и долго сигналили. Заволновались, тревожно загоготали гуси. Потом на крыльце свет загорелся вышла Раиса. Еще не видя, кто там сигналит в темноте, она крикнула:
– Чего? Кого надо? Хозяин еще не приходил! На работе!
– Ну, вот и понятно, - сказал председатель.
– Ладно, мы поехали, а ты, управ, иди и дожидайся своего передовика. Он в степи ночевать не будет. Вот ты его и встрень. А я завтра участкового подошлю. Нехай пресекает.
Машина ушла. Талдыкин проводил ее взглядом и тяжко вздохнул. Не хотелось ему в дом к Тарасову идти с дознанием и нелегким разговором. Но выбирать не приходилось.
Жена Тарасова, Раиса, еще стояла на крыльце. Талдыкин ворота открыл и вошел во двор, к свету.
– Это я, тетя Рая, здравствуй.
– Ты, Николай Иваныч? А я не догляжу... Машина пипикает да пипикает. Кого господь принес? Проходи...
Талдыкин поднялся на высокое крыльцо, в дом вошел. Под ноги ему с жалобным блеяньем сунулся черный козленок.
– Ку-да лезешь...
– осторожно отодвинул он ягнака и другого заметил, еще не обсохшего, возле печки.
–
– Пошли... Как из мешка труханули. Да по двое котятся. Трое уже двойню принесли. Спасибо, хоть ныне по одному.
– Три двойни?
– позавидовал Талдыкин.
– Не в радость все это, Николай Иваныч, - ответила Раиса. Бог здоровье отымает, и ничего немило.
Жена Тарасова смолоду была бабой фигуристой, крупной, а к преклонным годам ее разнесло поперек себя шире, стало пошаливать сердце, отекали ноги.
– Ничего немило...
– повторила она.
– Так, лишняя колгота. Сама некудовая, а хозяина вы зануздали и продыху не даете. С ночи до ночи он с трактора не слезает. Вот ныне в какие ты его тритарары услал, что его досе нет? А ведь девятый час. Где он, чего с ним?
Открываться Раисе прежде времени Талдыкин не хотел и потому ответил уклончиво:
– Должен приехать. Школьников он привез, я видел. Побег на центральную за углем для кузни.
– Вот, школьники...
– ухватилась Раиса.
– Сколь я прошу, отстань его, Николай Иваныч, от школьников. Да неужели другого человека нет, помоложе? Из зимы в зиму... Добрые люди зорюют, а наш дурак подымется и идет ране всех. Греет цельный час. Другие механизаторы к девяти, как бухалтера какие. Они лишь идут, а мой уж съездил в Вихляевку, отвез, давай ему новую делу. Да неужели нельзя его хоть зимой помене нарунживать. Нехай Шляпужки ездят, Юдаичевы... Никому не надо. А Тарасов попрет.
Разговор был старый, больной и справедливый. Но как и прежде, управляющий лишь руками разводил:
– А чего делать?.. Это же школьники... С ними абы кого не пошлешь. Шляпужок напьется да перевернет. А Мишка Юдаичев проспит, он их к третьему уроку будет привозить.
На хуторе школу давно закрыли, и детишек по зимнему времени да в распутицу возили в будке в Вихляевку каждый день. Из года в год таскал их Тарасов. И Раиса, жалея мужа, ругалась из года в год.
Козленок, что в тряпку завернутый лежал возле печи, освободился и стал подыматься. Оскальзывались и разъезжались на крашеном полу нетвердые ножки. Но козленок был упрям и наконец встал и заблеял. Он был хорош. Черный, в тугих блестящих кольцах, головастый козел с белыми ушами и носом. Он шагнул раз-другой и закричал, требуя молока.
– Еще не очунелся, погоди трошки, - успокоила его Раиса.
– Вон на кухне каких надо кормить. Ты посиди, Николай Иваныч...
– Я подмогну...
– поднялся управляющий.
– Чего зря сидеть? Погляжу на твоих двойнят.
– Гляди, коли свои не надоели, - засмеялась Раиса.
Подворью Тарасовых, их базам и строеньям позавидовать было не грех. Раиса включила электричество, и в ночи свет ярких под колпаками ламп осветил ровную площадку двора с водопроводной колонкой посредине, и вкруг него высокий дом под белой жестью и добрый флигель, приземистые сараи и катухи, крытые и обшитые шифером, огромный, словно самолетный, ангар, сенник, тоже шиферный. В прошлом году его поставили тарасовские зять и сын. И теперь по всему хутору бабы пилили мужиков.