Тарасов
Шрифт:
Козлята помещались во флигеле, его протапливали. В семь добрых глоток замекекали они, людей узрев. Талдыкин хотел было в руках несть козлят, но Раиса подала вместительный зембель, плетенный из чакана, и сказала:
– Сажай сюда и доразу понесли.
– Это да...
– удивился Талдыкин.
– Это рационализация. А я тягаю по одному. Сам, что ль, плел?
– А кто же...
В козьем катухе тоже горел свет под матовым колпаком. Огорожа ясель тянулась вдоль стен. Пол был настлан из дубовых плах. Козлята матерей нашли сразу. Раиса лишь двойнятам помогала, пристраивая
– Нехай сосут, - сказала Раиса, запирая катух.
А в соседнем, почуяв хозяйку, заволновались поросята. Поднялись и стали стучать своими пятаками в стены.
– И-и, черт ненажористые...- обругала их Раиса.
– Вы больших-то зарезали?
– спросил Талдыкин.
– В тот выходной. И так сколь лишку прокормили. Дал господь погодушку.
Погода стояла необычная: весь декабрь - тепло и дожди. Лишь перед самым крещеньем открылась зима, и по хуторам, торопясь, начали бить скотину и птицу.
– А я своего только сбираюсь. Тетя Рая...
– наконец решился спросить Талдыкин.
– Може, я зря жду? Он не упреждал, никуда не заедет?
– Ничего не говорил,- встревожилась Раиса и пристально поглядела на управляющего.
– Уж в такую пору... А може, чет случилось? Обломался посеред степи...
– Не должен...
– Вот и не должон!
– вдруг тонко, со слезой проговорила Раиса.
– Добрые люди по домам сидят, а мой скоро в тракторе и ночевать будет! А весь белый свет, всех лодырей да пьяниц не обработаешь!
– Ну, чего тута?..
– раздался от ворот голос хозяина.- Чего приключилося?
– Тарасов вошел во двор, поглядел на управляющего, на жену.
– Вот тебе и чего... Ночь на дворе. Скотина не поена, не кормлена, а ты все блукаешь, с работой с твоей, пропади она. А я не в силах... Сколь разов я говорила: кинь все и иди придурком в бригаду. При доме завсегда будешь, при тепле...
– Перестань, Рая, перестань...
– нагибая голову, проговорил Тарасов.Ступай, Рая... Мы зараз.
Раиса послушалась и пошла в дом.
– Козлята... уж насосалися...- со всхлипом напомнила она с крыльца. Беленосая и энта, мальначкая... окотилися ныне. Тоже надо покормить.
– Баба...
– оправдался за жену Тарасов.
– Тонкослезая... Да и здоровья...
– это была длинная речь. Очень длинная для Тарасова. Она вместила в себя извинения за женины слезы, и раздумье о женском роде вообще, и рассказ о нелегкой Раисиной болезни.
– Я к тебе, дядя Гаврила...
– начал и сразу запнулся управляющий.
– Ты сам знаешь зачем. Уж попался, так давай начистоту. Куда ты солому возил?
– Солому ты не приказывал, - прикинулся ягнаком Тарасов.
– Я-то не приказывал, в том и дело. А ты ее возил. Вот я и спрашиваю: откуда, и куда, и зачем? Своей у тебя вроде хватает.
– Не возил я солому, - потупился Тарасов.
– Как не возил? Я лично, и председатель, и главный агроном догнали тебя на машине, останавливали дважды, а ты уехал. Но мы гнаться не стали, куда ты денешься? И отпираться так, дядя Гаврила,
– Обшиблись вы, - спокойно сказал Тарасов, все так же глядя куда-то в сторону.
– Не возил я соломы, на кой она мне.
Управляющий был несколько обескуражен.
– Чего ж я, глупой совсем, дядя Гаврила? Уж раз попался...
– Обшиблись, - повторил Тарасов. Разговор был нелегкий, и следовало его скорее кончать.- Обшиблись, и чего толочить...
– Ну, гляди, дядя Гаврила, - уже другим тоном, с ноткой угрозы, сказал управляющий.
– Я хотел по-хорошему. Все же с мальства тебя знаю, с твоим Виктором вместе росли... По-хорошему хотел. Не хочешь - твое дело. Председатель завтра участкового пришлет. Он с тобой по-другому, гляди...
– Ну, чего...
– любимой фразой своей ответил Тарасов. Сейчас она означала будто покорность судьбе, но и немалую каплю задора в себе заключала: дескать, поживем - увидим.
Разговор был окончен. Управляющий пошел со двора, у ворот оглянулся: может, сдастся упрямый Тарасов? Но тот уже открывал козий катух, спрашивая рогатых обычное:
– Ну, чего тута?..
Малые козлята ответили ему сытым меканьем.
А между тем в доме Раиса собирала на стол. Поглядев из окна, она видела уходящего управа и самогонку стала доставать. А на печи, огонь в которой она взбодрила, грелась кастрюля щей и в тяжелой жаровне - мясо. Ел хозяин помногу. И как всякий человек, нахолодавший за день, любил горячее.
Еда поспела ко времени. Когда, управившись на базах, ступил Тарасов на порог, щи закипали, а в жаровне шкворчала и шипела в жиру гусятина.
– Зачем управляющий приходил?
– спросила Раиса.
– Утра не дождутся...- ответил Тарасов и начал раздеваться.
Обычно он казался приземистым, оттого что был по-медвежьи могуч. Широченные плечи, тяжелые веслатые руки, грудь и спина котлом - все это как-то скрывала просторная, до колен, телогрейка. Но когда Тарасов раздевался, оставаясь в нательной рубахе, то сразу становился медведь медведем. Жесткий курпей волос на его голове был жуково черен и спускался по шее, под рубаху. И вся спина и грудь, весь Тарасов оброс этой короткой кучерявой шерстью. Широкое лицо его отливало темной медью, как у всякого человека, который под крышей лишь ночует. Нос... Нос, как говорится, бог троим нес, да одному Тарасову достался. Добрая бульба. И лишь глаза были суровому лику не в стать: они голубели малыми озерцами. Голубели смальства и теперь, когда Тарасову шестой десяток катил, ничуть не выцвели.
Раиса порядок знала, и, когда муж подошел к столу, на нем уже дымилась миска борща. Это хлёбово очень любил Тарасов и ел его огненным. Потом уже шло остальное: кислое молоко, жирное гусиное мясо, а к нему соленые помидоры, красные, целенькие, рядом с мраморным ломтем вилковой квашеной капусты. Ел Тарасов хорошо. А жена, обождав, когда он борщ похлебает, сказала:
– Письмо ныне принесли, от Ксени.
– Ну, и чего?..
– не оборачиваясь, отозвался Тарасов.
Ксеня была младшей дочерью, любимой. Теперь она жила в городе с мужем и дитем.