Таран
Шрифт:
– Если бы да кабы всех врагов сложить в гробы, – ответил присказкой Соловьев. – Ты спишь, что ли? – Он дернул горничную за волосы. – Больше жизни!
– Кто спит? – возмутился Грифон. – Я, блин, забыл, когда нормально кемарил из-за этого залетного жигана!
– Достань его, слышишь? – попросил Соловьев. – Достань, ладно?
Лера, решившая, что он обращается к ней, приподняла голову и, облизнувшись, захлопала глазами.
– Достану, – решительно сказал Грифон. – Как только он на твою фазенду сунется, ему крышка.
Соловьеву надоела эта игра в испорченный телефон. Тем более
– Андрей Игоревич, можно я на диване в гостиной вздремну? – прогудел Янычар, плотоядно уставившись на скрючившуюся Леру.
Подмывало послать его на хер, но Соловьев, даже будучи пьяным, не хотел конфликтовать с охранниками, от которых зависела его безопасность.
– Вздремни, – отмахнулся он. – И больше без стука не заходи. Видишь, я занят?
– Понял, – кивнул Янычар, не трогаясь с места.
– Исчезни! – заорал Соловьев, забыв о своих благих намерениях. – Что вылупился, бычара любопытная? Тебя сюда звали?
Дверь закрылась. Лера опять задвигалась, как заведенная, рискуя растянуть шейные мышцы. От усердия она сопела и вздыхала, но это мало помогало делу. С таким же успехом могла трепать кошка дохлую мышь, стараясь вынудить ее поиграть немного.
«Нужно расслабиться и получить удовольствие, – подумал Соловьев, смыкая веки. – Сейчас представлю какую-нибудь возбуждающую картинку, и дело пойдет на лад. Ага! Меня не Лера ласкает, а, скажем, молодая жена главы администрации Крякова Никанора Ефимовича. Причем он за этим наблюдает, а воспрепятствовать не может. Потому что глава администрации уже я, а он так, шалтай-болтай без прежних капиталов и связей».
Медитация мало-помалу начала помогать, когда вместо пышногрудой Маргариты Кряковой перед мысленным взором Соловьева возникла вовсе не похожая на нее журналистка Наталья Белова. Хотя и голая, но мертвая, а потому малопривлекательная. Как только удалось избавиться от этого навязчивого видения, в спальню деликатно постучали.
– Андрей Игоревич, – подал голос Гоша. – В подъезде под дверью ханыга отирается. Отлить собирается, что ли. Я за ним по монитору уже пять минут наблюдаю.
– Какой ханыга! – взревел Соловьев, садясь на кровати. – Вы сговорились сегодня? Издеваетесь? То Янычар дергает, то ты. Мне за вас ханыг гонять?
Временно отстраненная от исполнения обязанностей Лера села в ногах у хозяина, делая губами странные движения, словно разминаясь перед игрой на флейте. Во взгляде ее читались тоска и ненависть.
– На вахту позвонить? – осторожно спросил Гоша. – Или самому ханыгу турнуть?
Соловьев потянулся к бутылке, обнаружил, что она пустая, и устало махнул рукой:
– Турни. Можешь размяться немного, но не вздумай калечить. Все же Страстная пятница сегодня… или Чистый четверг?
– С утра суббота была.
– Ты еще здесь? – завопил Соловьев, после чего уставился налитыми кровью глазами на Леру. – Ни хрена у тебя не получается. Не умеешь ничего. Ступай в гостиную…
– К
– К бару, дура! Пузырь тащи, орешков каких-нибудь! С ума можно сойти от таких работничков бестолковых! Тот дрыхнет от зари до зари, эта еле языком ворочает, другой клоун без команды не способен ханыгу с лестницы спустить. Ну и народ, – покачал головой Соловьев, когда Лера вприпрыжку помчалась за выпивкой. – Обамы на вас нет, он бы вас живо к порядку приучил. В условиях жесточайшего, блин, экономического кризиса.
Отведя душу, Соловьев повалился на кровать и стал ждать… и дождался.
Прежде чем подняться на четвертый этаж, Таран тщательно осмотрел кабинку охранников. Запасных ключей, как он и предполагал, тут не было. Жильцы дома не настолько доверяли Петровичу и его напарникам, чтобы снабжать их ключами от квартир, где деньги лежат. Очень правильное решение. Легавые есть легавые, хоть и бывшие. Зазеваешься – пальцы оттяпают.
Открыв небольшой металлический ящичек на стене, Таран увидел там видеозаписывающую аппаратуру и уничтожил диск, хранивший информацию о том, как занемогший охранник элитного дома был отправлен к зубному врачу. Без этого диска камера на потолке могла сколько угодно пялиться на Тарана, не причиняя ему ни малейшего вреда. Подмигнув ей, он покинул опустевшую сцену.
Перед новым спектаклем было необходимо как следует войти в роль. Влив в себя граммов сто пятьдесят водки, Таран взъерошил волосы, перепачкал куртку мелом, растянул воротник свитера, а затем, поплевав на ладони, повозил им по ступенями и занялся макияжем. Убирали в элитном доме немногим лучше, чем в обычном, поэтому грим удался на славу. Брезгливо оглядев перепачканные руки, Таран приблизился к двери шестьдесят первой квартиры.
Глазок видеокамеры исключал повторение дублей, поэтому играть пришлось с полной отдачей и вживанием в образ. Побродив с бутылкой по площадке, Таран пару раз пнул соловьевскую дверь, бормоча грязные ругательства. Получилось это абсолютно естественно. Решив, что охрана медлит с ответными мерами, Таран стал пристраиваться к двери, делая вид, что готов расстегнуть ширинку.
Он уже думал, что видеокамера отключена или соловьевские молодчики плохо несут службу, когда защелкали замки и дверь распахнулась.
– Ты… – сказал Гоша, переступив порог. – Ох-х… – выдохнул он, стремительно пятясь в обратном направлении. – …уел…
Реплику он закончил, валяясь на полу с пробитым черепом. Это были последние слова в его короткой бестолковой жизни.
Перешагнув через труп, Таран вытер рукоять пистолета о пальто на вешалке и двинулся дальше.
Освещенная кухня оказалась пуста. В сортире и в ванной тоже никого не было. Зато в третьей по счету комнате Таран обнаружил совершенно голую девицу с квадратной бутылкой и здоровенного парня, свернувшегося калачиком на полукруглом кожаном диване. Девицу Таран поманил стволом пистолета, прижимая палец к губам. Когда она приблизилась с круглыми от ужаса глазами, он оглушил ее пистолетом, подхватил за талию и бесшумно опустил на пол. Проверил пульс. Ударил еще раз, чтобы напуганная дуреха не очнулась раньше времени.