Тараканы
Шрифт:
Он прикинул, что ей на вид сорок с небольшим, но выглядела она превосходно. Чуть поблекшая красавица средних лет, из высшего слоя среднего класса. Кажется, он видел ее раньше.
Харри уселся в другое плетеное кресло, которое тотчас прогнулось, облегая тело, словно только его и дожидалось.
— В таком случае я бы выпил воды, фру Мольнес.
Она дала распоряжения слуге и, махнув рукой, выпроводила его из сада.
— Вам сообщили, что вы можете увидеть вашего мужа?
— Да, благодарю, — сказала она.
Харри отметил резкие
— Мне наконец позволили увидеть его. Человека, с которым я прожила в браке двадцать лет. — Ее карие глаза потемнели, и Харри подумал, что, пожалуй, правильно говорят, будто к берегам Суннмёре в свое время прибило немало португальцев и испанцев, потерпевших кораблекрушение.
— Я вынужден задать вам несколько вопросов, — произнес он.
— Тогда поторопитесь, пока на меня еще действует джин. — И она перекинула через колено стройную, загорелую и наверняка только что выбритую ногу.
Харри достал блокнот. Не то чтобы ему так уж необходимо было вести запись, но не хотелось смотреть на нее, пока она будет отвечать. Так легче беседовать с родственниками жертв.
Она рассказала, что супруг уехал из дома утром и не говорил, будто может вернуться поздно, но всегда ведь могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. Когда в десять часов вечера от него все еще не было никаких известий, она попробовала позвонить ему, но ни стационарный телефон в его кабинете, ни мобильный не отвечали. Ее это, однако, не встревожило. И только после полуночи ей позвонила Тонье Виг и сообщила, что муж ее найден мертвым в каком-то мотеле.
Харри бросил изучающий взгляд на Хильде Мольнес. Говорила она уверенно и без мелодраматизма.
Как поняла Хильде Мольнес, Тонье Виг ничего не знала о причине смерти. На следующий день советник посольства известила ее о том, что ее супруг убит и что из Осло поступило распоряжение о неразглашении информации, касающейся причин смерти. Инструкция распространялась и на Хильде Мольнес, хотя она не являлась сотрудником посольства, поскольку все без исключения норвежские граждане обязаны хранить молчание, если речь идет о «государственной безопасности». Последние слова она произнесла с горькой иронией и подняла бокал.
Харри кивнул, записывая ее рассказ в блокнот. Он спросил, уверена ли она, что ее муж не оставил мобильный телефон дома, и она сказала, что да. Сам не зная почему, он поинтересовался, какой марки у него был мобильник, и она ответила, что не знает в точности, но, кажется, финский.
Она не смогла назвать ему имена лиц, у которых мог бы быть мотив для убийства посла.
Он постучал карандашом по блокноту.
— Ваш муж любил детей?
— О да, очень! — вырвалось у Хильде Мольнес, и впервые он услышал дрожь в ее голосе. — Знали бы вы, каким Атле был отцом: лучшим в мире!
Харри снова уткнулся в свой блокнот. Ничто в ее взгляде не выдавало, поняла ли она двусмысленность вопроса. Он был почти уверен, что она ни о чем не догадывается, но знал и то, что проклятая профессия велит
Он провел рукой по лицу. Ощутил себя хирургом, который взялся за скальпель, но не в состоянии сделать первый разрез. Черт бы побрал эту вечную мягкотелость, когда начинаются неприятными вещи. Когда невиновным людям приходится выслушивать, как разоблачают их близких, как им незаслуженно швыряют в лицо всякие неприглядные подробности.
Хильде Мольнес опередила его.
— Он так любил детей, что мы даже собирались удочерить маленькую девочку, — сказала она, и на глаза ее навернулись слезы. — Бедную малышку, беженку из Бирмы. Да, в посольстве принято называть эту страну Мьянмой, но я такая старая, что говорю по-прежнему Бирма.
Сухо рассмеявшись сквозь слезы, она взяла себя в руки. Харри смотрел в сторону. Над цветком орхидеи кружила красная колибри, словно крохотная модель вертолета.
Так оно и есть, решил про себя он. Она ничего не знает. Если появится что-то, имеющее отношение к этому делу, он задаст ей свои вопросы позже. А если нет, лучше пощадить ее нервы.
И Харри спросил, как давно они знакомы. Хильде охотно поведала ему, что встретила Атле Мольнеса дома в Эрсте на Рождество — тот еще был начинающим политологом. Семейство Мольнес принадлежало к богачам, оно владело двумя мебельными фабриками, и молодой наследник виделся отличной партией для любой девушки в округе, так что отбою от претенденток не было.
— А я была просто Хильде Меллэ с хутора Меллэгорен, зато красивее всех, — проговорила она все с тем же сухим смешком. Внезапно лицо ее мучительно исказилось, и она быстро поднесла бокал к губам.
Для Харри не составляло труда разглядеть в этой вдове чистую юную красавицу.
Особенно когда этот образ прямо-таки материализовался в проеме двери на террасу.
— Руна, дорогая, это ты! Этого молодого человека зовут Харри Холе. Он инспектор норвежской полиции и помогает в расследовании того, что случилось с отцом.
Дочь скользнула по ним взглядом и молча направилась к противоположной стороне бассейна. У нее были темные волосы и смуглая кожа, как у матери, стройное гибкое тело облегал купальник, и Харри предположил, что ей лет семнадцать. Хотя это ему следовало бы точно знать — ведь перед тем, как ехать сюда, он получил рапорт с исчерпывающей информацией.
Девушка могла бы стать самим совершенством, как и ее мать, если бы не одна деталь, о которой рапорт умалчивал. Когда она обогнула бассейн и сделала три медленных, грациозных шага по трамплину, прежде чем сгруппироваться и прыгнуть, у Харри все сжалось внутри. Из ее правого плеча торчал беспомощный обрубок, придавая всему телу странную, асимметричную форму, будто это птица с подбитым крылом делала сейчас сальто в воздухе. Легкий всплеск — вот и все, что послышалось, когда она исчезла в зеленой воде. На поверхности показались пузыри.