Танковые рейды
Шрифт:
— Пораженческие настроения? Не позволю!..
Ничего себе — товарищеское объяснение.
— Значит, ты пораженец, подполковник? Отвечай!
— Ни слова больше, — шепнул мне комиссар нашего корпуса А. С. Павлов.
В комнате установилось гнетущее молчание. Наконец Цыганов, справившись с одышкой, спросил:
— А что скажет комиссар этого полка?
Скирдо ответил медленно и веско:
— У нас с командиром единое мнение.
— Заговор?! — вновь вскипел Цыганов.
— Никакого заговора, товарищ генерал. Вы просили
— Та-ак… А кто имеет другое мнение? Прошу, товарищи.
Никто не шевельнулся.
— Пусть скажет командир 875-го полка.
М. И. Добровольский вскочил, лихо щелкнул шпорами. Но молчал.
— Есть у тебя другое мнение — докладывай!
— Никак нет, товарищ командующий.
Продолжать совещание после этого было безрассудно.
Цыганов буркнул:
— Командирами полков 2-й дивизии я отдельно займусь, — и отпустил всех…
Распутица под Таганрогом парализовала действия частей 56-й армии. Люди и техника буквально тонули на дорогах. Враг еще осенью 41-го возвел на рубеже реки Миус мощный оборонительный рубеж высокой плотности противотанковых огневых точек, мог сравнительно небольшими силами отражать удары наших наступающих войск.
Промокшие до нитки, бредем со Скирдо к себе в полк.
— «Пораженец»… Ишь ты… — ворчит Скирдо. — Это про тебя, командир.
— И про тебя, комиссар, — угрюмо парирую я.
— А ты знаешь, что такое «пораженец»?
Молчу. Еще бы не знать…
Наш НП на кургане, а курган посреди голой степи — как на тарелке. И авиация противника нещадно бомбит наши боевые порядки. Особенно надоедает нам немецкий самолет-корректировщик с двойным фюзеляжем, который бойцы с первого дня войны окрестили «рамой». Висит эта «рама», как назойливый комар, над нашим курганом — когда только собьют ее зенитчики!
Ко всему человек привыкает, и к «раме» этой мы привыкли как к неизменной детали нашего фронтового быта — группками, правда небольшими, перемещались с одного участка на другой. Но новому человеку тут должно быть явно не по себе.
После полудня раздался телефонный звонок из штаба полка:
— Алло! Алло! Докладывает капитан Дюжик! — Голос у начальника штаба был явно взволнованный. — Вы слышите меня? К вам вместе с товарищем Скирдо направляется высокое начальство.
— Какое сюда, в такое пекло, начальство?
— Замначальника политуправления фронта.
— А фамилия как? Фамилия — спрашиваю!
— Фамилии не знаю, спрашивать было неудобно, а по званию — бригадный комиссар.
— Уговорите бригадного комиссара отказаться от своего намерения — здесь небезопасно, дорога на НП непрерывно обстреливается артиллерией противника. Если очень нужно — передайте — сам приеду.
— Уже поздно, товарищ подполковник, они в пути.
— А вы сами, сами почему не объяснили бригадному комиссару обстановку?
— Что я! И комиссар Скирдо его не убедил, а уж как старался!
— Ладно, — сказал
Меряю блиндаж из угла в угол — какие только мысли не лезут в голову. А гостей моих все нет.
Наконец в блиндаже оказываются двое — на каждом сапоге по пуду глины, и сами в глине с головы до пят. Я еле узнал в одном из них Скирдо, значит, второй и есть фронтовое начальство. Я обратился к нему:
— Товарищ бригадный комиссар, разрешите доложить…
— Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Бабаджанян! — приветливо остановил он меня. — Сейчас все доложите. Только сначала дайте нам с товарищем Скирдо чуточку отдышаться. Извините, даже поздороваться не могу, руки в глине… Ну и местечко себе выбрали — четыре раза пришлось по-пластунски ползти — тренировочка!
Он заразительно рассмеялся, и это показалось мне добрым предзнаменованием.
Ординарец принес полотенце. Бригадный комиссар привел себя в порядок, протянул мне руку, назвался:
— Брежнев. Так как вы тут поживаете? Кое-что я уже знаю — товарищ Скирдо докладывал, да и сам я видел, пока по-пластунски к вам добирался!
Он снова широко улыбнулся.
— Такая прогулочка — школа стратегии. Особенно для таких, как я, — не кадровых военных. — И, поясняя, добавил: — До войны на партработе был. Тут неподалеку — на Украине. А вы, товарищ Бабаджанян, из каких краев? Впрочем, догадываюсь, с Кавказа. А если поточнее: Армения? Азербайджан?
— И Армения, и Азербайджан, товарищ бригадный комиссар.
— Сразу? Интересно, интересно, расскажите.
Я стал рассказывать. Подбадриваемый его вопросами и вниманием, я вскоре освободился от первоначальной скованности и от опасения, что предстоит «допрос с пристрастием».
Разговор между тем сам собой перешел на причины неудачного наступления нашей, 56-й армии. Бригадный комиссар стремился получить исчерпывающую информацию о положении дел на миусском рубеже. Разговор наш затягивался.
Доложили, что обед готов. Солдатские щи да кашу наш повар подал в алюминиевых мисках. Я извинился за такой «сервиз».
— Чепуха — сервиз! Кончим войну — будут у нас сервизы из лучшего фарфора. А нынче была бы каша, да вдосталь. Худо солдату, когда ее мало. Давайте поедим да двинемся на передний край, окопы осмотрим, поговорим с бойцами.
Мы со Скирдо категорически запротестовали: нельзя бригадному комиссару подвергаться такой опасности.
— Вы же подвергаетесь! — возразил он.
— Ну, мы… — отвечал я. — Командир полка вряд ли благополучно дотянет до конца войны…
— Вот это и вовсе зря, — перебил он сурово. — Давайте верить, что все мы трое кончим войну благополучно. А кончится война и приведет судьба — встретимся и вспомним наш разговор. По рукам?