Танковые рейды
Шрифт:
— Не лезь поперед батьки, — проворчал Калиниченко. И они двинулись оба навстречу танкам. До танков осталось метров тридцать-сорок.
Траншеи замаскированы, танкисты их не замечают. Откинулись люки на двух башнях, высунулись двое в черных шлемах. Старший лейтенант Близнюк бьет по ним из пистолета, его поддерживает из автомата сержант Стуканев. Мертвые тела немецких танкистов проваливаются в люк.
Но траншея демаскирована, и вражеские танки, резко заскрежетав гусеницами, ползут в нашу сторону. Однако к ним уже приблизились Калиниченко и Слабоданюк — летят бутылки и гранаты, две машины вспыхивают,
— Знай наших, знай гвардейцев! — кричит в исступлении Слабоданюк, швыряя навстречу черной машине очередную гранату. — Стоим насмерть!
— Врешь, гад, не пройдешь… — вторит ему Калиниченко. А сам уже еле губами шевелит, испекшимися, закусанными до кровоподтеков. Видно, ранен, но даже перевязку сделать некогда.
Вечером мы все-таки получили команду отойти на восточный берег реки Клевень. Под прикрытием дыма и темноты через широкую болотистую пойму остатки полков перебрались на другой берег. Там нас поджидал генерал Акименко. Подошел ко мне, обнял, поцеловал.
— Спасибо.
— Вот все, что осталось от гвардейского полка, товарищ генерал, — обвел я рукой редкие шеренги бойцов.
— Полк дрался геройски, со славой.
— Но Пивоварова-то больше нет…
Акименко обеими руками сжал мои руки.
3 октября Орел пал. Создалась угроза Курску. Наша дивизия была отведена для обороны этого города. Командование понимало, что бои на этом направлении играют немаловажную роль в новом наступлении противника на Москву. Как известно, этот замысел врага, которому он дал помпезное кодовое наименование «Тайфун», оказался порочен и потерпел позорный крах, с которого начался закат военной славы вермахта. Но не стану забегать вперед, отмечу только, что, сознавая ответственность за обороняемый под Курском рубеж, советские войска дрались с удвоенной силой, большое участие в оборонительных мероприятиях принимало гражданское население Курска. Энтузиазм защитников города был так велик, что казалось, ни за что не быть Курску в руках неприятеля. Но врагу удалось обойти город с севера и юга и лишь тем заставить защитников Курска оставить его.
В ноябре бои шли в районе города Тим, причем успешные оборонительные бои, когда части дивизии, переходя в контратаки, сковали продвижение врага и заставили его перейти к обороне.
Ударили первые морозы, сковали действия и наших, и войск противника. Участились случаи, когда подразделения, коченея от холода на открытых местах, чтоб согреться, врывались в небольшие деревеньки и села, выколачивали оттуда немцев и блаженствовали у русских печей, которые обрадованное население ради такого праздника — возвращения своих — готово было раскалить докрасна.
— Замерзают люди, — сказал мне однажды мой новый комиссар Скирдо.
Я понял, на что он намекает.
— А что, политруководитель не боится, что нас обвинят в партизанщине?
— Обвинят, — невозмутимо подтвердил Скирдо.
— Так что же делать?
— Люди мерзнут, командир.
— Ладно, комиссар, возьму на себя, — сказал я. — Обвинений начальства в партизанщине я, кажется, меньше опасаюсь, чем твоих — в бессердечии, антигуманизме и… чего еще там придумаешь…
С небольшой группой солдат мы со Скирдо
В теплых хатах мы коротали остаток ночи. Но недолго было наше блаженство — ранним утром нас со Скирдо потребовал к себе комдив Акименко.
— Ты, командир… не очень-то бери на себя, — проговорил Скирдо, — мне отвечать, как политработнику, ведь это я и подбил тебя…
— Ладно, ладно. Тоже самоотверженный какой отыскался, — отмахнулся я.
В избе комдива было тепло, сидело много незнакомых людей.
— Вот, позвольте вам представить моих ночных героев, — обращаясь к незнакомцам, сказал ворчливо Акименко. — Уж и не знаю, что с ними делать — под трибунал отдать, что ли, за партизанщину?
Скирдо, отодвинув меня, выступил вперед:
— Товарищ генерал, мы истребили целый батальон, захватили село, и за это нас под трибунал?
— Да ты, дурья голова… Простите, — генерал повернулся к женщине в военной форме, — лексикон у нас тут, знаете… Окопники мы…
И, уже обращаясь ко мне, продолжал:
— Не за то наказывать вас надо, что село захватили, а за то, что командир полка да плюс еще комиссар во главе батальона лезут в самое пекло. А не ровен час угодили бы в плен комполка и комиссар — что тогда?
Мы молчали, понурив головы.
— Знаете, как это называется? — продолжал Акименко. — Легкомыслие и… и… мальчишество, вот как это называется.
— Простите, товарищ генерал, что я вмешиваюсь, — сказала женщина со шпалами на петлицах, — но мне кажется, что можно подобрать еще и другие синонимы. Например: дерзость, удаль… ну… решимость, что ли…
— Ванда Львовна делает явные успехи в русском языке, — сказал другой военный, тоже в довольно высоком чине.
— Будет хорошо, если генерал представит нас своим смельчакам, — сказала женщина.
— «Смельчакам»… — проворчал Акименко. — Ну, идите, «смельчаки», знакомиться. К нам в гости писатели приехали, героев ищут, в «Правде» описать, вы тут вроде и некстати оказались.
Нам протягивали руки с трех сторон.
— Ванда Василевская.
— Микола Бажан.
— Александр Корнейчук.
А генерал не унимался:
— Вы, товарищи писатели, вон сколько синонимов им понадавали, а я вот сейчас про них такое расскажу — убедитесь, что мой окопный лексикон самый точный: легкомыслие это. И еще фокусничество. Вот возьмите его, например. — Он ткнул пальцем в мою сторону. — Думает, я не знаю, какой фокус он учудил третьего дня в наших тылах. И хоть он и сами пострадавшие обещали держать все в тайне, мне все-таки об этом доложили.
И Акименко стал рассказывать. Он так рассказывал, что, хотя я и уверен, многие давно забыли, как он это делал, и мне уже не грозит опасность выглядеть не очень пристойно в глазах читателей, лучше этот случай перескажу я сам.
В тот день поздним вечером вызвали меня в штаб по каким-то вопросам, видимо, не очень срочным. На дворе тьма, идет колючий мелкий снег, дороги замело. И за каким чертом надо мне в такую погоду мчаться в штаб, да еще по вопросам какого-нибудь фуражного снабжения! Кляну тыловиков последними словами.