Танец с огнем
Шрифт:
А главное… главное, слишком многое должно было решиться сегодня.
О том, что этот разговор непременно состоится, она давно знала. Вернее, ей казалось, что знала. На самом деле это были ее собственные планы, не основанные ни на чем, кроме убеждения, что именно так будет хорошо и правильно абсолютно для всех. И сегодня, получив от княгини Бартеневой приглашение послушать оперу в ее ложе, она изумилась так, что уронила глянцевый листок и даже некоторое время не хотела его поднимать. Почему-то в тот момент ей стало совершенно ясно, что планы ее пусты,
Княгиня Ольга Андреевна Бартенева была в ложе одна. В сумраке, пронизанном шорохами, сполохами, ароматами – ну, как это полагается в театре, – она выглядела аккуратной, молоденькой и хорошенькой, как сахарная фигурка в витрине кондитера. Явление громоздкой Лидии Федоровны в кружевах и фестонах цвета бирюзы моментально разрушило гармонию. Гостья это, конечно, почувствовала – и княгиня тоже, и обе не показали вида. И это их сразу сблизило. Почему-то вдруг оказалось, что можно обойтись без малоприятных предисловий.
– Садитесь же скорее, – шепотом сказала Ольга Андреевна. – Уже сейчас начнут, будет темно, и мы сможем спокойно поговорить.
И впрямь – люстры начали гаснуть. Шорохи стихли. Умолк разнобой оркестра. Долгая минута тишины… И вот – вступили флейты и скрипки. Музыка наполнила зал – сначала неторопливая, легкая, слегка причудливая, эдакая игра в старину… но с каждым тактом – все тревожнее, все мрачнее. Лидия Федоровна поежилась и открыла было рот, чтобы произнести что-нибудь подходящее к случаю, но ничего не сказала, только вздохнула, и они молчали до тех пор, пока увертюра не закончилась.
Да и тогда первой заговорила не она, а княгиня:
– Кто бы знал, как трудно начинать такие разговоры… Хотя я ведь ни в чем не иду против традиций, верно? Простите, что не пришла к вам с визитом, а решилась встретиться в… нейтральном месте.
Лидия Федоровна снова вздохнула и высказалась в том духе, что театр – лучшее место встречи, какое только можно представить.
– Только мне все кажется, что этот театр непременно рухнет, – не удержалась она от жалобы. – Он построен без всякого равновесия.
– Так ведь сейчас иначе не строят, – отозвалась княгиня, глядя на сцену, где медленно, как в тумане, двигались фигуры хора. – Разве вы не замечали – в какое новое здание ни войдешь, тотчас кажется, что потолок вот-вот упадет на голову.
Лидия Федоровна только кивнула, поражаясь точности замечания. Она-то думала, что это ее невыносимое существование рождает ощущение катастрофы, а выходит – просто так строят! Так ведь неспроста же это – что-то творится в мире, что-то приближается… Она опять было собралась высказаться к случаю – о знаменитых предсказаниях конца света и последнем спиритическом сеансе, в котором лично принимала участие… но покосилась на княгиню и промолчала. Отчего-то показалось неловко обсуждать такие темы в ее обществе, тем более, когда и говорить-то следовало совсем о другом.
– Однако же хотелось бы и музыку послушать, – сказала
А у Бориса, ее мужа – разве не подобной же неотразимой теплотой светились глаза… когда-то давно, когда ей и прощать-то ему было еще нечего?!
На миг она пришла в ужас и едва не вскочила, чтобы немедля уйти прочь. И тут же представила, как опрокидывает юбками кресла… Порыв угас, едва зародившись.
– Сейчас я выскажу все, что должно, и мы уже не станем отвлекаться от Чайковского, – решительно заявила княгиня. – Но к вам у меня большая просьба, дорогая Лидия Федоровна: если вы сочтете, что вопрос бессмыслен или неуместен, скажите сразу, и дело с концом, хорошо? Собственно, я здесь выступаю не столько от себя, сколько от моего сына…
Вот. Вот оно. А она, оказывается, до сих пор сомневалась, что княгиня Бартенева именно для этого пожелала встречи! И впрямь, для чего еще, не Чайковского же вместе послушать!
– …Важнее счастья ребенка для матери ничего нет, вы ведь понимаете. Я долго думала… У Сережи своеобразный нрав, сам бы он еще век не решился. А для меня теперь очевидно, что никто не может составить его счастья, кроме вашей дочери.
Лидия Федоровна слушала молча, непроизвольно кивая, прижав к груди пухлые руки в черных кружевных перчатках. На короткое время, должно быть, под влиянием теплого взгляда и мелодичного голоса княгини она успокоилась. Все и впрямь шло как должно, пристойно и правильно. В самом деле, кто как не Юлия может составить счастие Сережи Бартенева?
Не камердинер же его… или актер какой, прости, Господи.
– Однако же я не знаю, каково ее расположение и тем более ваше.
Ольга Андреевна умолкла – пришло время выступить и другой стороне. А как? Ах, Боже ты мой, как тут верно высказаться? Чтобы не спугнуть, но и не радоваться слишком… Ведь чему радоваться-то? Нечему! Это для Юленьки-то, бесценного сокровища – никчемный мальчишка, вся Москва болтает о его содомских загулах… Юленька станет княгиней… Сережа – не Борис, его в руках удержать нетрудно… особенно в Юлиных руках…
Ох, а его матери-то, матери каково?!
Лидия Федоровна зажмурилась, от полноты чувств забыв ненадолго, что надо следить за выражением лица. Ни за что на свете не хотела бы она оказаться на месте княгини Бартеневой.
Впрочем, на своем собственном месте ей было не легче.
Сладкий голос поплыл со сцены, убеждая и успокаивая…
«Пусть по-прежнему свободноМолодая жизнь течет.Если сердцу неугодно…»