Танец с огнем
Шрифт:
– Признаться, и я не знаю, что угодно сердцу моей Юлии, – услышала она свой голос, хоть и не тенор, разумеется, но почти столь же напевный и сладкий. – Но я непременно поговорю с ней в ближайшее время. Она очень сдержанная девочка, но с матерью всегда откровенна, скрывать не станет. Так что, если обнаружится обоюдная склонность, я со свой стороны буду… не стану препятствовать.
Она собиралась сказать немножко иначе: «буду рада породниться». Но сочла, что это уже чересчур. Судя по улыбке княгини, сказала она именно то, что следовало. Стало быть, дело решено, самое трудное позади, и можно вздохнуть с облегчением.
Ах, Боже мой, свадьба! Да какая – можно вовсе не думать о деньгах, дать себе волю, наконец-то, наконец, впервые за Бог весть сколько лет, да что там – первый раз в жизни!
Стремительная волна счастья окатила Лидию Федоровну. А посмотрев в теплые глаза Ольги Андреевны, она увидела в них облегчение – и они снова поняли друг друга…
И, самым непочтительным образом забыв о Чайковском, сперва осторожно, а потом все увлеченнее занялись обсуждением деталей будущего торжества. Напрасно Иоанна д’Арк взывала к ним своим серебряным меццо-сопрано, беды Франции остались от них очень далеко.
Сапфировое ожерелье.
Юлия смотрела в мутноватую глубину зеркала, откуда словно бы тянуло едва ощутимым запахом плесени. Впрочем, этим запахом был пропитан весь дом. Маменька демонстративно заявляла, что не чувствует ничего подобного, но при ссорах с папа непременно кидала ему обвинение и в том, что по его милости дом гниет и разваливается. Юлия же ощущала этот запах каждую секунду. Ее терпение уже давно было на исходе.
Смотреть на собственное отражение, такое совершенное в его плавной холодноватой гармонии – тонущее в мути нечистого зеркала… Это было просто физически непереносимо. Но Юлия, разумеется, и вида не подавала. В самых непереносимых обстоятельствах держать лицо – это было главное, чему она научилась в родительском доме.
– Сапфировое ожерелье, – повторила она вслух с чуть заметной улыбкой.
Лидия Федоровна, сидевшая поодаль, пристально наблюдая за дочерью, встрепенулась и подалась вперед, выбираясь из развалистых недр кресла.
– Сапфировое, рубиновое и любое, какое захочешь! – подхватила она, покусывая губы от нетерпения. – Все, что угодно. Юленька, я честна с тобой. Они счастливы будут с нами породниться… А что толку в том, что я вышла за твоего отца, бонвивана и красавца? Была ли я счастлива хоть день? А ты будешь более чем счастливой, ты в этом браке будешь свободной!
Юлия уже далеко не в первый раз слышала эти бессвязные сентенции. Маменька в последние дни вела почти беспрерывный разговор с самой собой – то мысленно, то вслух, полагая при этом, очевидно, вполне искренне, что занята делом. Уговаривает дочь вступить в несчастный брак. Пожертвовать собой во имя блага семьи.
Фи, как пошло.
– Сапфировое, – бросила Юлия через плечо, почти не оборачиваясь. – Бриллианты, впрочем, тоже… Огромный желтый алмаз… увы, он недостижим, поэтому остаются сапфиры. Надя Коковцева изрядно чертит, она сделает с моих слов эскиз. Ожерелье, в котором я намерена венчаться.
– Юленька?!.. – Лидия Федоровна, как бы не веря своим ушам, всплеснула пухлыми руками и вновь сделала попытку выбраться из кресла. Дочь, наконец обернувшись, посмотрела на нее со спокойной улыбкой.
– Маменька, ну, право, к чему
– Да господь с тобой, Юленька.
Лидию Федоровну, кажется, наконец-то проняло. Откинувшись в кресле, она уставилась на Юлию почти невидящим взглядом, будто пыталась понять, кто это перед нею стоит.
– Дело за малым, – повторила та, продолжая улыбаться. – Уговорить Сережу. Не уверена, что это будет легко. Впрочем, он отнюдь не дурак и, думаю, так же, как и я, поймет выгоду… обоюдной свободы.
– Ох, какие ты кошмарные вещи говоришь, – пробормотала Лидия Федоровна.
– Отчего это, маменька, в вас так внезапно проснулся моралист? Вот как-то вовсе внезапно. Судя по тому, что вы сами только что…
– Так то – я, а то – ты, большая разница! Я знаю жизнь!
Юлия слегка пожала плечами. Отвечать на это заявление не было никакого смысла. Лидия Федоровна же чем отчетливее осознавала, что ее уговоры – или что-то иное – возымели действие, тем больше пугалась.
– Разве о таком браке для тебя я мечтала? – она чуть прикусила губу, готовясь всхлипнуть, но все-таки сочла, что это лишнее. – Нет, ты все-таки подумай. Подумай хорошенько. Быть может, есть кто-то другой…
– О да, конечно, есть, – безмятежно отозвалась дочь, которая ни в коем случае не собиралась играть в эти игры. – Алекс Кантакузин. Но мы, кажется, уже обсудили эту кандидатуру, маменька?
Она вновь отвернулась к зеркалу. Тонкая цепочка на груди, вместо которой должно было сиять сапфировое ожерелье, поблескивала неясно и скучно. Она вспомнила это ожерелье – так, будто только вчера держала его в руках, и Алекс застегивал маленький замочек… и взгляд ненормальной девчонки впился, как жало, в горло возле ключиц.
– Я верно понял, вы меня разыгрываете?
На Бориса Антоновича фон Райхерт было жалко смотреть. Вот только что он расхаживал по гостиной, распевая густым раскатистым баритоном про царицу мира – красивый, вальяжный, пахнущий дорогим табаком и рейнвейном тридцатилетней выдержки. За плечами – очередное выигранное дело, впереди – уютный вечер за зеленым сукном, которое к нему в последние дни благоволило особенно…
И вдруг – растерялся. Нет, он и в голову еще не брал, что известие, которое ему только что сообщили, может оказаться правдой. Такого не могло быть, ибо не могло быть никогда! Но, помилуйте – за что же… Что он такого сделал жене и дочери, чтобы над ним так жестоко шутить?!
– Верно, – с ненапускным весельем в голосе заявила Лидия Федоровна. – Как ты только догадался, Борис? Я же обожаю тебя разыгрывать! Всю жизнь только этим и занимаюсь.
Она встала с козетки, скрипнувшей под ее весом, и тоже прошлась по гостиной. В движениях ее, против обыкновения, не было ничего страдальческого, ничего через силу. Черт возьми, да она изменилась! Как же это он сразу не заметил? Неуловимо и определенно стала другой. Исчезли эти стонущие нотки, и вечного платочка в руках как не бывало. А появилось, наоборот, что-то эдакое… что-то напомнившее Борису Антоновичу его самого, когда он после крупного проигрыша, бывало, примет рюмку хорошего коньяка, и сразу становится ясно, что ничего страшного не случилось, и в душе воцаряются уверенность и свобода.