Танцовщица
Шрифт:
Ах, какой приятной обещала быть наша встреча, а этот негодяй все испортил. Султан-сахиб только собрался прочесть газель, потом что-то прочитала бы я, а он похвалил бы… Как было бы радостно на душе! Сегодня я наконец встретила такого ценителя, какого давно ждало мое сердце, и вдруг этакая незадача! «Унеси, господи, этого мерзавца поскорее!» – молила я про себя, но он, сущий кровопийца, от одного вида которого меня в дрожь бросало, уходить не собирался. Он казался мне вторым Дилаваром-ханом. Я сидела как на иголках, ожидая, что кинжал, висевший у него на поясе, либо вонзится мне в грудь, либо, не дай бог, ранит наваба. «Накажи его бог!
Не зная, как быть, я наконец решилась позвать буву Хусейни. Войдя, она сразу же поняла, что случилось. С первых ее слов стало ясно, что она немного знакома с ворвавшимся к нам человеком.
– Хан-сахиб! – обратилась она к нему. – Мне нужно кое-что сказать вам. Пожалуйте со мной в другую комнату.
– Все, что нужно, говори здесь, – буркнул он. – Если я где-нибудь сел, то уж не встаю.
– Но, Хан-сахиб! Это невежливо.
– Какое там невежливо? Или этот молокосос откупил дом танцовщицы? А хоть бы и невежливо – плевать! Все равно не уйду. Посмотрим, какой ублюдок посмеет меня отсюда выставить!
– А может, он и правда откупил? – сказала бува Хусейни. – Кто платит, тот и господин танцовщице. И никто другой в это время не должен входить.
– Я тоже могу заплатить.
– Пожалуйста. Но сейчас вам нельзя здесь оставаться.
Приходите в другой раз.
– Молчи, женщина, это все чепуха! Я сказал: не уйду!
Лицо у Султана-сахиба покраснело от гнева, но он все еще сдерживался и не произносил ни слова.
– Ладно, дочка! – обратилась ко мне бува Хусейни. – Если так, вставай ты и пойдем. Наваб-сахиб, пожалуйте в другую комнату – там вам будет спокойнее.
Я хотела было подняться, но негодяй крепко схватил меня за руку. Что было делать? Тут уж вмешался Султан-сахиб.
– Хан-сахиб, отпустите девушку! – потребовал он. – Так будет лучше. Вы и без того позволили себе слишком много. До сих пор я молчал лишь потому, что считал неудобным бросать тень на дом танцовщицы, но теперь…
– А что ты можешь теперь?! – заорал Хан-сахиб. – Посмотрю я, какой мерзавец заставит меня ее отпустить!
– Пустите хоть руку! – сказала я, стараясь высвободиться. – Я никуда не уйду.
Действительно я в тот миг ни за что не покинула бы наваба. Хану-сахибу пришлось уступить.
– Советую вам придержать язык, – продолжал наваб. – Очевидно, вам не случалось вращаться в приличном обществе.
– Вот ты вращался в приличном обществе, так покажи, что ты можешь!
– Вы, видимо, пришли сюда драться, но дом танцовщицы не ристалище и не рыночная площадь. Лучше отложить наш поединок на другое время, а сейчас будьте любезны удалиться, не то…
– Не то ты меня раскрошишь и слопаешь? «Будьте любезны удалиться!» Один тоже так говорил, да потом закаялся. Как бы тебе не вылететь самому!
– Хан-сахиб! Клянусь, я вас так щажу лишь потому, что обязан помнить о своей чести. Ведь если выйдет огласка, мне будет стыдно перед родителями, друзьями и близкими. А не то вы уже поплатились бы мне за свои дерзости. Повторяю: оставьте никчемные споры и будьте любезны удалиться.
– Ходишь к танцовщице, а сам боишься, как бы маменька не узнала? Подумаешь, дерзости! Слуга я вам, что ли? Ты у себя дома вельможа, там и задавайся! А у танцовщицы что ты, то и я. Когда захочу, тогда и уйду. Это ты сам попусту споришь. А я пока еще не видал, чтобы кто-нибудь посмел меня выгнать.
– Выгнать
– Не хвались своими людьми. А кинжал этот видел?
– Не в первый раз вижу. Тот кинжал настоящий, который вовремя в дело пускают, а вы свой даже из ножен вытащить не успеете. Сейчас дадут вам по шее – вот и пеняйте на себя.
– Слушай, иди-ка ты сам домой! Небось маменька соскучилась.
Тут Султан-сахиб переменился в лице и затрепетал от гнева. Но что значит истинное благородство: этот негодяй ругал его на чем свет стоит, а он продолжал обращаться к нему на «вы». Поэтому я сперва решила было, что Султан-сахиб испугался, однако оказалось, я была не права. На самом деле он берег свою честь, потому лишь и не давал сдачи оскорбителю. Он хотел, чтобы ссора закончилась миром, без осложнений, но негодяй все наглел и наглел. Чем больше старался наваб его утихомирить, тем больше он буйствовал. Наконец наваб решительно потребовал:
– Ну, поднимайтесь, Хан-сахиб! Уйдемте отсюда оба. Померяемся силами один на один где-нибудь в Айшбаге.
Хан-сахиб расхохотался.
– Мальчишка! Еще молоко на губах не обсохло, а вздумал меряться силой с мужчиной! Не дай бог, получишь царапину, маменька все глаза выплачет.
– Подлец! – взорвался Султан-сахиб. – Твоя наглость перешла все границы. Так получай по заслугам!
Тут он выхватил из-за пазухи пистолет и выстрелил. Хан-сахиб опрокинулся на пол. Я оцепенела. По ковру медленно расплывалась лужа крови. Бува Хусейни как стояла у двери, так и застыла. На выстрел сбежался весь дом: Ханум-сахиб, Мирза-сахиб, Мир-сахиб, Хуршид, Амир-джан, Бисмилла-джан, слуги, служанки. Все столпились у меня в комнате, и каждый говорил что-то свое. Но вот Шамшер-хан, старый слуга, сопровождавший наваба, подскочил к своему господину, выхватил у него из рук пистолет и сказал:
– Теперь, господин, извольте идти домой. Я сам тут разберусь.
– Не пойду! – уперся наваб. – «Что было, то прошло, теперь пусть свершится, чему быть суждено».
Шамшер-хан вытащил из-за пояса нож.
– Уйдите, ради бога! – произнес он. – А не то, клянусь пророком, я вонжу нож себе в сердце! Нехорошо вам тут оставаться.
Тем временем кто-то догадался осмотреть рану Хана-сахиба. Она оказалась не очень опасной: пуля попала в руку.
– Прошу вас, господин мой, извольте уйти, – настаивал Шамшер-хан. – С этим мерзавцем ничего особенного не случилось. Зачем вам дожидаться огласки?
Наконец наваб Султан-сахиб понял, что старик прав, и поднялся. Один из наших слуг пошел проводить его до дому. В то же время Ханум послала за котвалем [61] Мирзой Али Раза-бегом. Тот оказался на Чауке и пришел очень скоро. Ханум отвела его в сторону и что-то сказала ему на ухо.
– А ну, выбросьте подлеца вон из комнаты! – закричал он. – Пусть опомнится!
Ну, Хана-сахиба, конечно, не выбросили. Ему перевязали руку и вызвали паланкин. Вскоре раненый пришел в себя. Его спросили, где он живет; оказалось, что недалеко. Потом его усадили в паланкин и отправили домой, приказав носильщикам высадить его, не доходя до дверей, и сразу уйти. Так и было сделано.
61
Котваль – полицмейстер.