Танцовщица
Шрифт:
Наваб Султан-сахиб – так его назвал мне слуга – был хорош собою. Его лицо носило отпечаток того горделивого достоинства, которому женщины покоряются всем своим сердцем. Многие люди ошибаются, полагая, что женщинам нужны только лесть и уверения в любви. Бесспорно, им все этоприятно, но лишь тогда, когда к этому не примешиваются никакие низменные побуждения. А ведь есть люди, которые, явившись к танцовщице, не сводят глаз с ее украшений, и в каждом их слове звучит просьба: полюби меня, полюби ради бога, полюби и приди ко мне в дом; отдай мне все, что у тебя есть, и стань в моем доме служанкой – пеки хлеб, корми и одевай меня и моих детей. Однако не каждый мужчина обладает чудодейственной красотой библейского Иосифа, и не могут все
59
Ширин и Фархад. – Отношение каменотеса Фархада к Ширин, жене шаха Хосрова, воспетое многими персидскими поэтами, служит образцом беззаветной и самоотверженной любви.
На следующий день поздно вечером наваб-сахиб пожаловал сам. Он переговорил, как полагается, с бувой Хусейни, условился с нею о плате, и потом мы остались одни. Выяснилось, что наваб-сахиб не собирается, брать меня к себе в дом; он хотел только приходить ко мне время от времени по вечерам на час, на два. Наваб Султан-сахиб оказался немногословным застенчивым человеком. Ему было всего лет восемнадцать – девятнадцать. Он воспитывался в большой строгости и привык во всем слушаться родителей. В житейских хитростях и уловках он был совершенно несведущ. Хорошо, что он уже объяснился мне в любви – через посредство слуги, – иначе ему даже это удалось бы сделать лишь с немалым трудом. Но вскоре я заставила его побороть смущение.
Я осыпала его нежными словами и вообще вела себя так, словно страстно влюбилась в него. Конечно, я притворялась, но не вполне; ведь наваб Султан-сахиб обладал такой привлекательной внешностью, против которой не смогла бы устоять и самая холодная женщина: светлая кожа, нежная как лепесток розы, прямой нос, тонкие губы, прекрасные зубы, курчавые волосы, умнее лицо с высоким лбом и громадными глазами, крепкие сильные руки с широкой костью, высокий стройный стан – словом, все его тело с ног до головы было отлито создателем в совершеннейшей форме; вдобавок – бесхитростные речи и через каждые два слова любовные стихи, причем многие собственного сочинения. Оказалось, что стихи – его страсть; он был потомственным стихотворцем и еще вместе с отцом начал выступать с газелями на мушаирах.
Поэты, каковы бы ни были их любовные стихи, не стесняются читать их при ком угодно. Бедняк не задумается выступить со своим стихотворением перед вельможей, вельможа – перед бедняком, хотя ни о чем ином они никогда друг с другом не разговаривают. К тому же бывают и такие стихи, что, если захочешь передать их смысл прозой, язык не повернется.
Словом, в тот вечер разговор у нас был очень приятный.
– Ваше пение так пленило меня, – говорил Султан-сахиб, – что я не мог найти покоя, пока вас не увидел.
– Вы слишком снисходительны. Что вы нашли во мне? – отозвалась я и добавила по-персидски: – «Аяз! [60] Себе знай цену сам. Ты тот, кем ты себя считаешь».
– О! Вы, оказывается, учились! – удивился он.
– Да, немножко.
– А писать вы тоже умеете?
– Умею.
– Значит, та газель переписана вами собственноручно?
Я улыбнулась.
– Боже! Как мне дорог этот листок! – воскликнул Султан-сахиб. – Я очень рад, что вы умеете писать. Значит, нам больше не понадобится посвящать слуг в тайны сердца. Теперь мы будем поверять наши тайны одному лишь перу. Об этом
60
Аяз – фаворит султана Махмуда Газневи (969 – 1030).
– Это вы сами сочинили? – спросила я.
– Нет, – покойный отец.
– Чудесно сказано!
– Бог мой! Да вы обладаете поэтическим вкусом.
Пускай аллах красой твоей даст насладиться всласть,Пусть даст тебе над словом власть и над сердцами власть.– Чьи это стихи? – снова спросила я.
– Его же.
– Тоже чудесно сказано!
– Да, да! Писал он, но, аллах свидетель, все, что сказано в этих стихах, можно отнести и к вашим достоинствам.
Я отозвалась на это таким двустишием:
Это просто любезность, мой друг, не иначе:Кто я в мире безумном и что я в нем значу?– Безукоризненно! – похвалил стихи Султан-сахиб.
– Благодарю вас!
– Скажите, вы сочиняете стихи?
– Нет, я заставляю таких знатоков, как вы, сочинять их для меня.
Султан-сахиб слегка нахмурился, но я улыбнулась, и он сам рассмеялся.
– Хорошо сказано, – согласился он. – А ведь многие танцовщицы имеют обыкновение читать под своим именем то, что сочинено их друзьями.
– Не приписывайте это одним лишь танцовщицам. Разве мужчины не поступают так же?
– Клянусь аллахом, это верно. Среди друзей покойного батюшки было немало таких господ, которые за всю свою жизнь не придумали ни одной строчки, но к каждой мушаире у них была готова газель. Нередко для них писал сам отец. Бывало и так, что, когда я сочинял газель, они подбирали те строки, которые я почему-либо выкинул, и выдавали их за свои. Однако, спрошу я вас, какое в этом удовольствие? Покойный отец не раз говаривал, что он выбросил из своего сборника все стихи, подсказанные ему учителем. Много ли радости сердцу слушать незаслуженные похвалы?
– Как сказать! – возразила я. – Ведь жажда славы тоже пристрастие, только дурное пристрастие.
– Может быть, вы помните еще что-нибудь из начатой вами газели?
Я прочитала:
Я себе не позволю упреков и жалоб,Вам не нравятся слезы? Что ж, я не заплачу!– Что за стихи! Повторите, пожалуйста. Клянусь богом, очень своеобразно.
– Благодарю! Вы слишком снисходительны, – сказала я, но прочла двустишие еще раз.
– Прекрасно! Прочтите дальше.
– Газель еще не закончена. Оба двустишия я сочинила только что.
– Да это неслыханно! Сочинить такие стихи за разговором! Пожалуйста, почитайте что-нибудь другое.
– Нет, лучше вы сами извольте прочесть свои стихи. Потому только я и начала читать свои.
– Хорошо, но и вам придется прочитать газель.
В это время дверь с шумом распахнулась и в комнату ворвался какой-то человек лет пятидесяти, черный, длиннобородый, в сбитом набок тюрбане и с кинжалом на поясе. Он без всякого стеснения сел рядом со мной и сжал мне колено. Наваб Султан-сахиб пристально посмотрел на меня. Я опустила голову. Кровь застыла у меня в жилах. Ведь навабу пообещали, что мы будем совершенно одни, без посторонних. Какой у нас был приятный разговор, сколько в нем было изящества и непринужденности. И вдруг этакое несчастье! «Беда на нас свалилась тяжким камнем».